АЛЕКСАНДР II И ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС: ВОССТАНИЕ 1863 г. И ЕВРОПЕЙСКИЕ ДЕРЖАВЫ

Вступив на престол в разгар несчастной для России Крымской войны, Александр II унаследовал от своего отца не только корону и огромную империю, но и тяжелые, нерешенные вопросы (восточный, крестьянский и др.), среди которых польский занимал не последнее место.

Возникновение сложных проблем управления Полыней, которые ему пришлось решать, относится к значительно более раннему времени. Весть о рождении племянника, великого князя Александра Николаевича (17 апреля 1818 г.) император Александр I получил в Варшаве, где он находился для открытия первого сейма (в связи с данной полякам конституцией в соответствии с решениями Венского конгресса). Этот знаменательный акт таил в себе опасные последствия и для России в целом, и для Польши. Русское общество было взволновано в те дни произнесенными императором на открытии и закрытии сейма речами, в которых он обещал всем подданным России конституцию. Н. М. Карамзин писал тогда: "Варшавские речи сильно отразились в молодых сердцах: спят и видят конституцию; судят, рядят; начинают и писать... И смешно, и жалко. Но будет, чему быть"¹ . Как известно, не сбылось, однако дало дополнительный импульс для развития в общественном движении России конституционных идей и оппозиционных настроений. Другим последствием введения в Царстве Польском конституции было все более крепнущее стремление поляков к самостоятельности. Один из участников восстания в Польше 1830 - 1831 гг. Мориц Мохнацкий писал: "Революция лежала в основании самого учреждения Царства, и русские государи не могли предотвратить ее ни пунктуальным исполнением конституции, ни совершенным ее уничтожением"² .

Изучавший с детства польский язык и уже в отрочестве владевший им, воспитанный в уважении к польской культуре, наследник престола впервые столкнулся с опасностью польского вопроса в возрасте 12 лет. 26 ноября 1830 г. он записал в дневнике: "Сегодня получили из Варшавы ужасное известие о возмущении поляков. Они 17 числа текущего месяца напали на Бельведер, где находился в то время Константин Павлович (наместник Царства Польского. - Л. З. ), всех людей перерезали и сам великий князь не знают как спасся"³ . И далее частые, но лаконичные записи о польских событиях. Эти впечатления о трудностях русского владычества в Польше оставили глубокий след в душе и в памяти наследника престола. Периодически 17 ноября в дневнике отмечается годовщина польского восстания.

Когда Николай I в 1835 г. отправился с семьей в польский город Калиш, а его оставил в Петербурге, наследник записал в дневнике: "Он мне объявил причины, по которым он меня не берет в Калиш. Он говорил, что поляки везде покушаются на его

Окончание. Начало см. в N 2 нашего журнала за 2005 г.

¹ Цит. по: Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989, с. 161.

² Цит. по: Корнилов А. А. Русская политика в Польше со времен разделов до начала XX в. Пг., 1915, с. 26.

³ Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 678, оп. 1, д. 274, л. 34об.-35.

стр. 129

жизнь, что если мы вместе будем, то они верно нас обоих не пощадят и что тогда с Россиею будет"⁴ .

С самого начала у Александра II по отношению к Польше проявилась двойственность, с одной стороны, так не характерная для его отца мягкость, гуманность, с другой - жесткая авторитарность неограниченного монарха. В связи с коронацией в августе 1856 г. он дал амнистию участникам Польского восстания 1830 - 1831 гг., разрешил польским эмигрантам вернуться на родину (за редким исключением для особенно активных противников самодержавия). Но будучи в мае того же года в Варшаве, он решительно предупредил поляков: "Вам нужно знать для блага самих поляков, что Польша должна пребывать навсегда в соединении с великой семьей русских императоров... Я снова повторяю: господа, оставьте мечтания! оставьте мечтания! (point de reveries)". Этот настойчивый призыв Александра II не без оснований напомнил полякам требования Николая I в его речи в Варшаве в 1835 г. отказаться от "обманчивых мечтаний"⁵ .

Оппозиционное движение стремительно развивалось, и уже с конца 1860 - начала 1861 г. приняло угрожающий характер - уличные демонстрации подчас заканчивались кровопролитными столкновениями с правительственными войсками. И в это время центральная власть не имела твердой и определенной политической линии в Царстве Польском. За один только год, с весны 1861 до лета 1862 г. Александр II сменил пять наместников в крае. Одна эта быстрая смена лиц на таком важном посту и в такой кризисной ситуации свидетельствует о просчетах монарха в выборе людей для ответственной государственной деятельности.

Но Александр II еще надеялся, что политической ситуацией в Польше можно управлять, можно предупредить взрыв, сочетая опору на военную силу с постепенным совершенствованием и развитием либеральных учреждений. Начальником гражданского управления назначается маркиз А. Велёпольский, подготовивший программу реформ, а в июне 1862 г. Александр II поручает наместничество великому князю Константину Николаевичу. Д. А. Милютин дает такую характеристику его отношения к польскому вопросу: "Что же касается самого Государя, то в его мыслях, как мне казалось, происходила тяжелая борьба двух противоположных течений: с одной стороны - всякое проявление революционных притязаний поляков, пренебрежения их к русской власти, уличные беспорядки и дерзкие выходки возбуждали в нем негодование, возмущали его ...под впечатлением этих чувств являлось у него требование строгих репрессивных мер, энергических распоряжений, не исключая и употребления оружия; с другой же стороны, его мягкое сердце и природное благодушие склоняли его к мерам кротким, примирительным, внушали ему желание испробовать все средства к установлению доброго согласия между Россией и Польшей; для этого он был готов на всякие уступки, на всякие пожертвования, совместные с достоинством и пользами Империи"⁶ .

Еще более ценным источником для суждений о личной позиции Александра II в польском вопросе является его переписка с братом великим князем Константином Николаевичем - наместником Царства Польского. Открывается переписка "конфиденциальной инструкцией" от 18(30) июня 1862 г. Ее лейтмотив выделен самим Александром II -"Царство Польское в теперешних его границах должно оставаться навсегда достоянием России". Для него несомненна ценность Польши как западной окраины империи, "она не должна быть обузой для России, а приносить ей пользу, которую она может ей принести своим мирным развитием и передовым своим положением, служа ей связью с остальной Европой". Александр II предупреждает брата, что ни о каких новых льготах и уступках "речи быть не может, а в особенности ни о конституции, ни о национальной армии. Ни того, ни другого я ни под каким видом не допущу. Согласиться на это значило

⁴ Там же, д. 283, л. 54.

⁵ Цит. по: Татищев С. С. Император Александр II. Его жизнь и царствование, т. 1. СПб., 1903, с. 212 - 213.

⁶ Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1860 - 1862. М., 1999, с. 323.

стр. 130

бы отречься от Польши и признать ее независимость со всеми ее пагубными последствиями для России, т.е. отпадением от нее всего того, что некогда было завоевано Польшею и что польские патриоты до селе считают своим достоянием (Западный край: Виленская, Гродненская, Ковенская, Минская, Витебская, Могилевская, Киевская, Волынская, Подольская губернии. - Л. З. )". Другое категорическое предупреждение Александра II - не увлекаться идеями панславизма: "Многие будут рассчитывать и льстить твоему панславизму. Мысли эти, как бы они не были завлекательны для будущего, я считаю в настоящую минуту крайне опасными для России и для монархического начала, ибо я вижу в них распадение России, даже не на отдельные государства, а на отдельные и, вероятно, враждебные республики. Соединение же всех славян под одну державу есть утопия, которая едва ли может когда-либо осуществиться". Отрицание панславизма возникло у Александра II не вдруг, а было его глубоким, выношенным убеждением. Полгода спустя он возвращается к вопросу о "так называемом панславизме" и пишет брату в конце 1862 г.: "Мои убеждения не новые, но теперь они сделались еще сильнее, и я вижу в нем не славу, а гибель для Русской империи, не говоря уже о нашей династии, что в моих глазах дело второстепенное, и потому, пока буду жив, никогда не поддамся подобным стремлениям"⁷ .

Александр II неоднократно, почти во всех письмах, выражает свое доверие к войскам, возлагает свои надежды на верность армии, которую не поколеблют "все воззвания и письма Герцена", призывает брата быть внимательным к положению и нуждам военных, никогда не забывать, что в качестве наместника он является вместе с тем и начальником всех вверенных ему войск и что именно войскам Россия и династия обязаны сохранением своей власти в Польше. Он указывает в инструкции, что введение военного положения не исключает заботы "о постоянном восстановлении обыкновенного законного порядка", предупреждает, что Велёпольскому нельзя уступать в том, что "не будет согласно с общим правительственным монархическим направлением и противно интересам империи". Что касается католической церкви, оказывая ей уважение, Александр II не допускает никакого вмешательства духовенства в политические дела. И вполне соответственно личности Александра II, который будучи монархом великой державы оставался обычным человеком, инструкция содержит наставления о повседневном поведении с поляками, а им особенно свойственно самолюбие, о вежливости и приветливости со всеми, о внимании к дамам, которые "играют у них важную роль", особенно со стороны жены Константина - великой княгини Александры Иосифовны, но вместе с тем никакого женского вмешательства в дела инструкция не допускает⁸ .

Несмотря на осведомленность и достаточную информированность о развитии революционного движения в Польше, получение телеграммы от великого князя Константина Николаевича о восстании в ночь с 10 на 11 января 1863 г. явилось для Александра II неожиданностью. С самого начала "все распоряжения в связи с польским мятежом делались по непосредственному указанию Александра II", в кабинете которого ежедневно проходили заседания трех министров - военного и внутренних дел, шефа жандармов, но кроме того приглашались другие министры и начальники, смотря по надобности.

Вспоминая эти заседания, Милютин делает интересное наблюдение о личности императора: "В памяти моей осталось в особенности одно из таких совещаний, когда положение дел представлялось в весьма мрачном виде ...так что некоторые из участвовавших в совещании начали предлагать разные чрезвычайные, крайние меры. Государь однако ж выслушивал всех с полным спокойствием и отложил решение вопроса до следующего дня. Когда же все вышли из кабинета и я один остался с Государем... он сказал мне: "Вот видишь, как все они потеряли головы; не в первый раз мне приходится испытывать такие трудные обстоятельства и благодарю Бога, что он дает мне именно в

⁷ Восстание 1863 года. Материалы и документы. Переписка наместников Королевства Польского 1861 - 1863 гг. Вроцлав-М., 1973, с. 23 - 24, 160 - 161, 329.

⁸ Там же, с. 163.

стр. 131

таких случаях твердость и спокойствие. Чем более вижу окружающих меня в тревожном состоянии, тем я спокойнее и осторожнее в своих решениях". И действительно, мне потом представлялись не раз случаи убеждаться в справедливости этих слов. Но как согласовать эту черту характера с крайней впечатлительностью Государя? Могу только объяснить себе это видимое противоречие тем, что у него сильно развиты были, с одной стороны, осторожность и неуверенность в себе, с другой же - религиозная уверенность в особенном ему покровительстве Провидения. И в самом деле, многие обстоятельства и события в течение его царствования могли утверждать в нем подобное убеждение до последнего рокового дня его жизни"⁹ .

Александр II лично встречал и провожал военные части, перевозимые через Петербург, как это было в детстве, в 1830 - 1831 гг. Он решительно высказался за экстраординарную меру - преследование польских повстанцев русскими войсками за пределами империи. С удовлетворением сообщил брату, что с Пруссией заключена об этом конвенция, что король Вильгельм присылал в Петербург с этой целью своего генерал-адъютанта Г. Альвенслебена. Бисмарк по этому поводу пишет 2 февраля 1863 г. из Берлина А. М. Горчакову: "Мы очень желали бы, чтобы относительно всякого польского восстания, как и в отношении всякой опасности из-за границы оправдались прекрасные слова, сказанные в Москве императором Гольфу (прусскому посланнику в Петербурге. - Л. З. ), что Россия и Пруссия солидарно выступают против общей опасности, как будто они составляют одну страну"¹⁰ .

Александр II не замедлит выразить свою решительную волю и тогда, когда проявятся первые попытки ведущих европейских держав оказать дипломатическое давление на Россию. 5(17) марта 1863 г. он писал Константину Николаевичу, что польский вопрос для Наполеона Ш служит "только претекстом для достижения давнишней его цели, о которой он мне, впрочем, сам говорил при свидании нашем в Штутгарте, то есть аи sujet du remainement de la carte de l'Europe¹¹ ... Хорошо еще, что Англия этому противна и тем самым парализует до некоторой степени ses velleites a propos de la question Polonaise¹² . Между тем, она не могла не удержаться выкинуть свою штуку, а именно, предложить конференцию всем подписавшим Венский трактат 1815 г., чтобы контролировать, исполнили ли мы все мнимые обязательства, на нас этим трактатом возложенные. К счастью, и Пруссия, и Австрия отвечали на это решительным отказом и, следовательно, оно не состоится"¹³ .

Однако враждебность европейских держав к России усиливалась. Так, в нижней палате английского парламента возникло предложение "подать королеве адрес в том смысле, чтобы Англия вступилась за Польшу". Оно было отклонено. Но в обеих палатах, так же как и в общественном мнении, "высказывалась глубокая враждебность к России". Гораздо сильнее агитация в поддержку поляков поднялась во Франции. В парижских газетах появились самые задорные статьи против России, "некоторые из редакций даже открыли у себя подписку в пользу поляков". Во французских палатах польский вопрос был особенно резко поднят принцем Наполеоном - двоюродным братом императора Франции. Отбивая эти яростные нападки, министр без портфеля О. Бильо "выразился с полным уважением о личности императора Александра II, напомнив о предпринятых им либеральных реформах". И хотя Наполеон Ш одобрил речь Бильо, а Сенат 109 голосами против 17 отверг предложение о немедленном вмешательстве Франции в польские дела, однако предпринятая шумная кампания достигла пусть не полного, но значительного успеха. Руководители польского восстания "уже не сомневались в близ-

⁹ Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина (далее - Воспоминания Милютина). 1863 - 1864. М., 2003, с. 58 - 59.

¹⁰ Красный архив, 1933, т. 6(31), с. 13.

¹¹ предмет пересмотра карты Европы (франц.).

¹² его попытками решения польского вопроса (франц.).

¹³ Восстание 1863 года... Вроцлав-М., 1974, с. 141.

стр. 132

ком осуществлении европейской коалиции против России под главенством Наполеона III" и в своих требованиях шли дальше, заговорив уже не только о восстановлении Польши в границах Речи Посполитой, но и о дальнейшей борьбе, пока Россия "не будет окончательно выброшена из семьи европейских государств". Сам же Наполеон Ш через русского посла в Париже барона А. Ф. Будберга давал понять русскому правительству, что "общественное мнение во Франции до того возбуждено против России, что может вынудить правительство вмешаться в польское дело"¹⁴ . В заметке "Политика Наполеона Ш относительно Польши", не вошедшей в рукопись "Воспоминаний", Д. А. Милютин писал о французском императоре: "В отношениях его к России велась двойная игра: убеждая нашего посла в Париже уверениями в своем желании сближения с нашим правительством, Наполеон в то же время оказывал сочувствие польским революционерам... В отношении к польскому делу, подобно тому, как и в отношении к Италии, император французов поддался сильному влиянию с двух сторон, с одной - императрицы Евгении, настойчиво действовавшей во имя католицизма, с другой - принца Жерома Наполеона, завзятого поборника всесветных революций"¹⁵ .

И действительно, Наполеон III предложил всем кабинетам, не только европейским, но и вашингтонскому, "предпринять совместный дипломатический поход против России". История подготовки нот трех держав (Великобритании, Австрии и Франции) от 10 апреля(29 марта), а затем от 15(27) июня 1863 г., направленных России, хорошо известна, особенно по исследованию В. Г. Ревуненкова¹⁶ . Но воспоминания Милютина добавляют новые яркие факты и подробности этой истории. Побуждая других к участию в предпринятом общем дипломатическом походе против России, парижский и лондонский кабинеты разослали в виде образца копии со своих депеш от 10 апреля(29 марта). И в Петербург начали стекаться заявления почти всех других европейских государств относительно польского вопроса. Исключением явились Пруссия, некоторые второстепенные государства Германского союза, Бельгия, Швеция. Вполне определенно откликнулось вашингтонское правительство. Государственный секретарь У. Сьюард напомнил французскому правительству политические традиции Северо-Американского Союза, завещанные ему Вашингтоном, а также все предшествовавшие случаи отклонения Союзом всякого вмешательства в чужие дела. При этом он отозвался с горячим сочувствием о "высоких качествах и человеколюбии императора Александра II", о его заслугах в проведении Великих реформ в России¹⁷ .

Достойный выход для России Александр II видел в подавлении восстания русской армией и в демонстрации военной силы империи перед европейскими державами. Признавая, что "польские дела, к несчастью, теперь в совершенной зависимости от внешней политики", Александр II сообщал великому князю Константину Николаевичу 11 - 12 (23 - 24) апреля 1863 г. об утверждении категорического ответа российской стороны на парижскую, лондонскую и венскую ноты. "Положение наше нелегкое, - признает монарх, - ...но минута такова, что честь наша не позволяет нам уступать, и мы должны скорее все лечь за наше правое дело, чем согласиться на те унизительные условия или даже требования, которые могут быть нам предложены". При этом он надеялся "на патриотические чувства всей благомыслящей России"¹⁸ . Именно после полученных почти от всех европейских кабинетов нот началось расширение российских вооруженных сил, так что состав действующих войск увеличился на 91 батальон. А морское ведомство приступило к укреплению оборонительного состояния береговых крепостей, на Балтийском море - Кронштадта, Свеаборга, Выборга, Динамюнде, на Черном - Керчи.

¹⁴ Воспоминания Милютина. 1863 - 1864, с. 70.

¹⁵ Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее - ОР РГБ), ф. 169, карт. 11, ед. хр. 30, л. 16 - 17.

¹⁶ Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. Л., 1957.

¹⁷ Воспоминания Милютина. 1863 - 1864, с. 134.

¹⁸ Восстание 1863 года... Вроцлав-М., 1974, с. 191 - 192.

стр. 133

В то время как западные державы (общественное мнение и власти) были уверены, что требования депеш будут приняты, русская дипломатия нашла оригинальный и неопровержимый ход в, казалось бы, тупиковой ситуации. Она перенесла на другую почву поставленные перед ней вопросы. В своих ответных депешах и личных встречах с послами западных держав Горчаков предложил провести в Петербурге "малую конференцию" стран, участвовавших в польских разделах (России, Пруссии, Австрии). На все недоумения послов Франции и Великобритании о роли их стран в этом деле, ответ был однозначным и твердым: "Российский император не допустит ничего такого, что могло бы подать западным державам право вмешиваться впоследствии во внутренние дела России". Именно тогда в английском парламенте на весь мир раздался вопрос одного из лидеров консервативной партии - Дизраэли, который "иронически спросил, известно ли министерству (МИД Великобритании. - Л. З. ) местопребывание и личный состав того польского правительства, с которым русское правительство могло бы заключить перемирие". Даже враждебная России европейская печать признавала, что русской дипломатии удалось "отыскать исходную точку событий", происходящих в Царстве Польском, которая заключается в постоянном влиянии эмиграции, водворившейся в Париже и злоупотребляющей своими богатствами, влиянием и связями для поддержки непрерывного возмущения польских подданных российского императора¹⁹ .

Учитывая существующее напряжение между вашингтонским правительством и лондонским и парижским кабинетами, которые рассчитывали на распадение Союза и победу южных рабовладельческих штатов, петербургское правительство, напротив, демонстрировало свое сочувствие Северо-Американскому Союзу. С этой целью к берегам Америки была направлена русская эскадра под командованием С. С. Лесовского. В Европе это предприятие сделалось известно, только когда эскадра оказалась уже в бухте Нью-Йорка. Неожиданное открытие произвело сильное впечатление преимущественно в Великобритании, что и было особенно важно для России, морские силы которой еще не оправились после крымского поражения. Неприятным сюрпризом для европейских держав были и торжества в Нью-Йорке по поводу прибытия русской эскадры, когда "все русское сделалось предметом моды", и поразивший всех факт, что супруга президента Линкольна посетила русский фрегат и подняла за завтраком тост в честь императора Александра II²⁰ .

Рассчитывая на военную силу, Александр II вместе с тем задумывался и над проблемами управления краем. Не отступая от своих прежних указаний о подавлении восстания военной силой, он формулирует новую задачу в сфере социальной политики власти: "Необходимо ускорить, - пишет он 22 марта (3 апреля) 1863 г., - преобразованием гминных управлений и вообще всеми работами, относящимися до улучшения крестьянского населения, единственно нам верного элемента в Царстве"²¹ . Именно на этом пути сосредоточатся в дальнейшем усилия правительственной власти. В августе 1863 г. одновременно с назначением Ф. Ф. Берга наместником Царства Польского вместо великого князя Константина Николаевича Александр II решается поручить Н. А. Милютину проведение радикальных реформ в Польше, и в первую очередь крестьянской. Получивший отставку сразу же после отмены крепостного права, Милютин по требованию императора срочно призывается в Петербург из Европы, где он восстанавливал подорванное усиленными трудами здоровье. Принимая в Царском Селе 31 августа 1863 г. Н. А. Милютина, Александр II предложил ему пост начальника гражданского управления в Царстве Польском и проведение крестьянской реформы: "Надо поднять народ, искать опору в нем... Между мной и польской аристократией все кончено. Мы истощили все средства к примирению и пора, наконец, бросить эту систему, введенную также безуспешно

¹⁹ Воспоминания Милютина. 1863 - 1864, с. 195.

²⁰ Там же, с. 314.

²¹ Восстание 1863 года... Вроцлав-М., 1974, с. 170.

стр. 134

братом и маркизом Велёпольским"²² . Перейдя затем к вопросу о конституции, Александр II сказал, что он, подобно своему дяде, императору Александру I, "не питает отвращения к роли конституционного монарха, однако польский сейм в Варшаве может быть только лишней причиной беспорядков и мечтаний". Он пояснил, что для того, "чтобы иметь право восстановить у поляков сейм и конституционную хартию, он должен был бы созвать Земский Собор в Петербурге или в Москве". Между тем по его мнению русский народ еще не созрел для подобной перемены режима. Он относил это не только к "простому народу", который считал "самым надежным оплотом порядка в России", но и к высшим классам, которые "не приобрели еще той степени образованности, которая необходима для представительного правления"²³ .

Н. А. Милютин, отбросив все личные мотивы (усталость, не восстановленное еще здоровье, глубокое огорчение из-за отставки), принял предложение Александра II. Вместе со своими соратниками по подготовке отмены крепостного права в России Ю. Ф. Самариным, В. А. Черкасским, Я. И. Соловьевым и другими Н. А. Милютин стремительно осуществляет поставленную Александром II задачу. 19 февраля 1864 г. крестьянская реформа в Польше была принята. Крестьяне получили землю в собственность за выкуп, который был совсем не обременительным по сравнению с условиями Положений 19 февраля 1861 г., можно сказать, символический. Одновременно реформа решала вопросы крестьянского землеустройства и сельского самоуправления. Значение предпринятых преобразований заключалось не только в реформировании аграрного строя, но в проведении целой серии законодательных мер, касающихся сферы просвещения, церкви и духовенства, военно-полицейского и гражданского управления. Это была продуманная система всесторонних преобразований.

А еще ранее, 1 марта 1863 г., был принят Указ о прекращении обязательных отношений освобожденных законодательством 1861 г. крестьян Северо-Западного края к помещикам, т.е. о единовременном переходе их на выкуп земли в собственность. Указ был реализован до конца лета и, по словам Д. А. Милютина, "масса крестьянского народа ожила, поднялась духом". М. Н. Муравьев, назначенный Александром II виленским генерал-губернатором, наряду с жестокими мерами усмирения восстания в крае, столь же энергично осуществлял аграрные преобразования и в этом вопросе был вполне солидарен со своим недавним непримиримым противником Н. А. Милютиным в период подготовки отмены крепостного права в России²⁴ .

Польский вопрос на время был решен, кризис преодолен, попытки давления европейских держав на политику российского правительства пресечены. Удовлетворенное реформой 19 февраля 1864 г. польское крестьянство, получившее землю в собственность, было заинтересовано в прекращении кровопролития, в мире и стабильности. Поставив себе целью теснее связать Царство Польское и Россию, опираясь уже не на шляхту, как прежде, а на сельское население, на массу народа, Александр II с помощью Н. А. Милютина перевел политику в Польше на новые рельсы. Проведенные преобразования означали новый этап в правительственной политике России и ее монарха в Польше.

* * *

Иное решение, чем в польском вопросе, принял Александр II в связи с развернувшимся в Финляндии в начале 60-х годов оппозиционным движением, требовавшим восстановления конституции. Первый и единственный сейм в Борго, после присоединения

²² Щебальский П. К. Николай Алексеевич Милютин и реформы в Царстве Польском. М., 1882, с. 47 - 48; Татищев С. С. Указ. соч., т. 1, с. 503 - 504; Воспоминания Милютина. 1863 - 1864, с. 268.

²³ Leroy-Beaulieu A. Un homme d'etat rasse (Nicolas Miliutine). Paris, 1884, p. 168; Ревуненков В. Е. Указ. соч., с. 270.

²⁴ См.: Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в 1860-х - 1870-х гг.: "система М. Н. Муравьева" и ее дальнейшая судьба. - Отечественная история, 2004, N 4, с. 62 - 80.

стр. 135

Финляндии к России, состоялся в 1809 г. Такое положение вызывало постоянную, сначала глухую, а в первые годы царствования Александра II и громко заявленную оппозицию общественных сил Финляндии. При вступлении на престол Александр II не хотел идти на уступки в вопросе о сейме. Однако обострение политической ситуации в России, восстание в Царстве Польском, попытки европейских держав вмешаться в решение польского вопроса оказали влияние на политику Александра II в Финляндии. С другой стороны, несомненно имели значение и совсем иное положение Финляндии в составе России по сравнению с Царством Польским, и мирный характер финской оппозиции в отличие от польской. 6(18) июня 1863 г. в Царском Селе состоялось высочайшее повеление о созыве сейма после более чем полувекового "бессеймового правления", а вслед за тем - высочайшее постановление об уравнении в правах финского языка с официальным шведским. 6(18) сентября в Гельсингфорсе торжественно открылся сейм, во дворце, в тронной зале. Присутствовавший в свите Александра II Д. А. Милютин оставил подробное описание этой церемонии, в которой российский самодержец выступал как конституционный монарх.

Александр II произнес тронную речь на французском языке "громким голосом и с выразительностью": "Оставляя неприкосновенным принцип конституционной монархии, вошедшей в нравы финляндского народа... я желаю еще расширить принадлежащие Сейму права относительно определения размера налогов и предложения проектов законов, оставляя однако ж за собой инициативу во всех тех вопросах, которые могут касаться изменений в самом основном статуте страны". Речь заканчивалась следующим обращением к представителям сословий: "Вам, представители Великого княжества, предстоит доказать достоинством, умеренностью и спокойствием в прениях, что в руках народа мудрого, готового действовать заодно с Государем своим, в практическом смысле, для развития своего благосостояния, - либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия". Подчеркнутые слова Милютин, слышавший эту речь, не без основания считает знаменательными в устах императора Российского и царя Польского. В них нетрудно угадать прямой намек на Царство Польское, не проявившее той "мудрости", о которой говорилось в речи, и доказавшее свою несостоятельность для "либеральных учреждений", которые Александр II признавал "залогом порядка и благоденствия". Продолжая эту мысль, Милютин замечает: "Приведенные слова имели, конечно, назидательный смысл и для самой России"²⁵ .

Первые годы отмены крепостного права стали заметной вехой в имперской политике Александра II. Решив польский, финляндский, кавказский вопросы (Кавказская война завершилась в 1864 г.), император в своих заботах о границах империи переключит внимание на Среднюю Азию. Европейские события, прусско-датская война из-за Шлезвиг-Голштинии не отразились на отношениях России и Пруссии.

Вместе с тем курс на реформы, взятый Александром II после Парижского мира, успешно развивался. 17 апреля, в день рождения императора, 1863 г. было провозглашена отмена телесных наказаний. Примечательно, что этот гуманный акт принимался, как отмечает Д. А. Милютин, "в видах политических, для умиротворения Запада в связи с польскими событиями", хотя проект закона был готов уже к 8 сентября 1862 г., к 1000-летию России. В 1863 г. был утвержден либеральный университетский устав. 1 января 1864 г. принято Положение о земских учреждениях, которое вводило всесословное местное (на уровне уездов и губерний) самоуправление. Несмотря на ограничение компетенции "местными нуждами", на значительное сохранение дворянских привилегий, отсутствие общероссийского представительного органа, введение земства казалось современникам "великим шагом по пути к будущему развитию государственного строя", к "государственному перерождению России". Не менее важным событием было введение Судебных уставов 20 ноября 1864 г., которые, как и освобождение крестьян, "останутся навеки памятником царствования императора Александра II". Впервые в России создавался все-

²⁵ Воспоминания Милютина. 1863 - 1864, с. 274 - 275.

стр. 136

сословный, гласный суд, институт присяжных поверенных (адвокатов), несменяемость коронных судей, для мелких дел выборный мировой суд. Венцом нового судоустройства стал институт присяжных заседателей, состоящий не только из представителей дворянства, городских сословий, но в значительной части из крестьян. Создание нового суда было первым шагом к правовому государству. Характерно, что эти реформы, как и отмена крепостного права, готовились гласно и с учетом опыта европейских стран. И в Европе они были высоко оценены, особенно Судебные уставы. У Д. А. Милютина были все основания сказать, что "1864 год был одним из плодотворных годов в летописи нашей законодательной и административной деятельности"²⁶ .

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЛА И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ИМПЕРАТОРА (СЕРЕДИНА 60-х - СЕРЕДИНА 70-х годов)

В письмах к Барятинскому Александр II не раз сетовал на трудности начатого им дела реформ. Так, в письме от 14 декабря 1858 г. он сообщает, что, "к сожалению, в дворянских комитетах" наблюдается преобладание безразличия и частных интересов вопреки общему благу", что "тенденции в прессе еще более неприятные... В общем, в положении, которое я занимаю, необходимо обладать хорошей долей спокойствия и философии, чтобы переносить все уколы и выпады журналистов. Я молю Бога только о том, чтобы Он поддержал и не дал потерять желание, которое пока сохраняется (выделено мной. - Л. З. )"²⁷ . Этот мотив звучит в письмах неоднократно. Создается впечатление, что Александр боялся потерять настроение, искреннее стремление, внутреннюю потребность не только ума, но и сердца к преобразованиям.

Десять лет Александр II решительно и твердо проводил новый курс - отменил крепостное право и телесные наказания, восстановил автономию университетов и облегчил положение печати, ввел местное всесословное самоуправление (земство), новое судоустройство и судопроизводство, подавил восстание в Царстве Польском и провел радикальные аграрные преобразования в интересах польского крестьянства, восстановил сейм Финляндии, завершил победоносно полувековую Кавказскую войну, расширил и укрепил границы России на Дальнем Востоке. Но он не ожидал грядущих испытаний, которые ударили в самое сердце, лишив вдохновения и желания, поколебав уверенность двигаться и дальше по избранному пути.

Первые же дни 1865 г. принесли разочарование и тревогу. Недовольство дворянства, которое и раньше вызывало нарекания Александра II, усилилось и приобрело вполне определенные черты политических требований. Земское положение 1864 г., вводившее всесословное местное самоуправление, нарушало монополию дворянства на выступление от имени "общества", что подталкивало к поискам компенсации утраченных прав в сфере политической. В московском дворянском собрании в январе 1865 г. было выдвинуто два предложения: Н. А. Безобразова от "аристократической" партии о созыве выборных от дворянства и Д. Д. Голохвастова о всесословном общеземском представительстве. Особенно резко прозвучала речь В. П. Орлова-Давыдова, которая "по сути была инвективой в адрес всей политики Александра II". Ни до, ни после него никто в публичном выступлении не выражал столь откровенного протеста против идеи "демократического цезаризма". Характерно, что в петербургском свете выступление графа было воспринято как оскорбление императора, пишет исследователь этих событий²⁸ . Санкции власти последовали незамедлительно. Московское собрание было закрыто. Вместе с тем для предупреждения подобных "разглагольствований" в других дворянских и земских собраниях принят высочайший рескрипт на имя министра внутренних дел от 22 января 1865 г.

²⁶ Там же, с. 390.

²⁷ The Politics of Autocracy. Letters of Alexander II to Prince A.I. Bariatinskii. 1857 - 1864. Paris, 1966, p. 126.

²⁸ См.: Христофоров И. А. "Аристократическая" оппозиция Великим реформам. Конец 1850-х - середина 1870-х гг. М., 2002, с. 176.

стр. 137

Отвергая право инициативы сословных собраний в общих вопросах государственного устройства, рескрипт не отнимал, однако же, надежду на дальнейшее развитие начатых реформ, но только по собственной инициативе верховной власти. Это не сняло напряжения, вызванного оппозиционностью дворянства правительственному курсу. "То, что было высказано в собрании московского дворянства, говорилось во всей России весьма откровенно"²⁹ .

А между тем к тревогам императора, озабоченного последствиями принятых реформ, неожиданно добавились глубокие личные переживания. Болезнь наследника престола, цесаревича Николая Александровича, которой поначалу не придавали серьезного значения, стала принимать опасный характер. "Государь проводил первые месяцы 1865 года в грустном настроении, опечаленный известиями, ежедневно приходившими из Ниццы", где находились больной и императрица. По мнению современников, "личность наследника была чрезвычайно симпатичной". Мягкий, гуманный, просвещенный, он внушал надежды на продолжение начатых преобразований. Среди его воспитателей был и деятель Великих реформ К. Д. Кавелин, а в императорской семье тесные душевные узы связывали его с дядей - великим князем Константином Николаевичем. "Преподаватели часто дивились серьезности ума юноши, умению его выражаться устно и письменно. Часто он проявлял необыкновенную для его возраста самостоятельность в мыслях и суждениях (в 1865 г. ему шел 22 год. - Л. З. ). Менее всех других членов царской семьи поддавался он вкоренившимся традициям и предрассудкам. Он горячо сочувствовал либеральным реформам и прогрессу, не увлекаясь, однако ж, ребяческими фантазиями"³⁰ , - писал Д. А. Милютин.

Из Ниццы в Петербург приходили телеграммы, то тревожные, то успокоительные. 6 апреля Александр II выехал в Ниццу, на пути к нему присоединилась невеста безнадежно больного наследника датская принцесса Дагмар. Проездом через Париж состоялась десятиминутная встреча с Наполеоном III. Александр II был "чрезвычайно грустен и озадачен". В Ницце при встрече с семьей "выражение лица его, убитого горем", выдавало нестерпимую боль отца и государя. Диагноз французских и русских врачей - "бугорчатое воспаление головного и спинного мозга" - не оставлял никаких надежд. 12 апреля наследник русского престола скончался, окруженный любящей семьей. Кончина наследника-цесаревича произвела на всех сильное впечатление. Наполеон III оказывал знаки внимания: французским войскам в Ницце приказано надеть траур, назначенный на 12 апреля большой бал в Тюильри отменен. 17 апреля императорская семья выехала из Ниццы, траурная церемония похорон переместилась в Петербург. Погребение состоялось 22 мая в Петропавловском соборе Петропавловской крепости рядом с могилой его сестры Александры, умершей в 1849 г.

К концу 1865 г. ареной оппозиционного выступления дворянства стало петербургское земство. С резкими речами на губернском земском собрании выступили А. П. Шувалов, А. П. Платонов, Н. Ф. Крузе, рассматривалась записка о созыве общего земского собрания. Александр II срочно, 30 декабря, созвал совещание Совета министров для обсуждения "действий земских собраний, стремления к конституции, выражающегося в заявлениях насчет центрального земского собрания"³¹ . Озабоченность Александра II, очевидно, была вызвана тем фактом, что земские собрания не проявили умеренности и "консерватизма", какие от них ожидались верховной властью. Обнаружившиеся в земстве тенденции совпадали с новым всплеском активности "консерваторов". К этим обстоятельствам добавлялось еще противоборство "ультрарусской партии" и сторонников более умеренного курса в связи с политикой власти в Царстве Польском после восстания 1863 - 1864 гг. Под впечатлением этих событий Александр II, возможно, стал склоняться "в сторону дворянства и либеральных уступок желаниям страны", как писал один

²⁹ ОР РГБ, ф. 169, карт. 15, ед. хр. 2, л. 18.

³⁰ Там же, л. 21 - 22.

³¹ Дневник П. А. Валуева, т. 2. М., 1961, с. 92.

стр. 138

из корреспондентов М. Н. Каткова. Во всяком случае последние по времени распоряжения Александра II до выстрела Д. В. Каракозова подтверждают это наблюдение. Когда великий князь Константин Николаевич 4 апреля 1866 г. предложил созвать представителей дворянства и земства при Государственном совете, он получил высочайшее согласие на разработку проекта. Но в тот же день случилось первое покушение на царя-освободителя у ворот Летнего сада³² .

"Потрясающее известие" о выстреле Каракозова Милютин узнал 4 апреля в Париже от князя Барятинского. "Тогда, - замечает он, - подобное событие представлялось чем-то чудовищным". По возвращении в Петербург 9 апреля Милютин сразу же получил приглашение от Александра II. В этот же день император и императрица приняли во дворце О. И. Комиссарова, который, находясь в толпе у Летнего сада 4 апреля и поняв намерения Каракозова, подтолкнул его руку, и пуля пролетела мимо цели. "Шапочный мастеровой" был возведен в дворянское достоинство с присвоением наименования "Костромской" (так как родом из Костромской губернии, родины Ивана Сусанина). Начались чествования новоиспеченного дворянина сначала в Английском клубе, собралось до 300 человек. На следующий день, 10 апреля, - обед в дворянском собрании, и Комиссаров присутствовал уже в дворянском мундире. "Общий зуд говорить и бестактность, с которою говорят, замечательны, - пишет П. А. Валуев. - ...Есть нечто столь дикое в совокупности и в сопоставлении всего этого, что можно бы отчаиваться насчет нашей будущности. В сущности у нас везде оптический обман. И сила, и единство, и верноподданническая преданность, все более кажется, чем есть. Теперь обнаруживается, до какой степени огромная Россия более сколочена, чем сплочена в единое целое (выделено мной. - Л. З. )"³³ .

Рассказ Милютина дополняет картину дня 10 апреля. В одной из зал Инженерного замка собралось до 800 костромичей, чтобы выразить свои чувства земляку. От многих городов поступали адреса с присвоением Комиссарову звания почетного гражданина. По всей России, без различия народностей и сословий, служились благодарственные молебны, составлялись адреса. В театрах и во всех местах "сборищ публики" требовали повторения народного гимна, опера "Жизнь за царя" принималась с энтузиазмом³⁴ .

"Со всех пунктов земного шара стекались бесчисленные телеграммы, от всех иностранных дворов получались поздравления". А Северо-Американские Соединенные Штаты пошли дальше других держав. Конгресс в Вашингтоне принял особую резолюцию "по случаю избежания смерти российского императора от руки злодея". Для торжественного ее вручения Александру II было отправлено в Россию чрезвычайное посольство во главе с заместителем морского министра капитаном Г. В. Фоксом. Когда Александру II об этом доложили, он распорядился "принять с русским радушием" посланников "заокеанической" державы. Это поручение было исполнено с подлинно русским размахом. Был создан комитет под председательством Лесовского для подготовки встречи американцев. Петербургские жители на специальных пароходах отправлялись в Кронштадт приветствовать американскую эскадру. При всех встречах исполнялся американский гимн "Hail Columbia". Александр II принял в Петергофе Фокса в присутствии Горчакова и американского посланника К. Клея. Американцы посетили жившего в Петергофе Комиссарова. На большом праздничном обеде в честь американского посольства в Петергофе 10 августа Александр II произнес тост "За благоденствие Северо-Американских Штатов и за упрочение дружественных отношений между обеими странами". Американцы веселились и не тяготились беспрерывными приглашениями и чествованиями, посетили, кроме Петербурга, Москву, Тверь, Кострому, Нижний Новгород, Сергиев Посад. Пробыв в России 50 дней, американцы отбыли на родину 3 сентября. Подводя итог своим впечатлениям, Милютин пишет: "Во все продолжение этого времени не пре-

³² См.: Христофоров И. А. Указ. соч., с. 184; Дневник П. А. Валуева, т. 2, с. 115 - 116.

³³ Дневник П. А. Валуева, т. 2, с. 118.

³⁴ ОР РГБ, ф. 169, карт. 15, ед. хр. 3, л. 38.

стр. 139

рывалось необычное, восторженное возбуждение во всех слоях населения... В лице Фокса и его спутников чествовалась целая нация, которая, несмотря на свою отдаленность, одна из всех вздумала прислать в Россию особую торжественную депутацию по поводу события 4 апреля"³⁵ .

Исследователь русско-американских отношений Н. Н. Болховитинов считает, что "миссия Фокса, ставшая кульминацией русско-американского сближения, во многом способствовала распространению мнения о существовании естественного союза между Россией и Соединенными Штатами", и "именно это обстоятельство... окажет существенное, если не решающее, влияние при обсуждении вопроса о продаже русских владений в Аляске". Это не снимает вопроса о других причинах, в том числе финансовых, хотя 7,2 млн. долл. не могли быть решающим подспорьем для бюджета России. Куда большее значение имело отсутствие торгового флота для развития экономических связей материковой России с Аляской. Главной же стратегической задачей русского правительства в этой акции, по мнению Болховитинова, было соображение об устранении очага возможных противоречий в будущем и укреплении фактического союза двух великих держав³⁶ .

В первые дни о покушавшемся не было никаких известий. Александр II сначала был уверен, что стрелял поляк. Вероятно, не изгладились впечатления юности. Тем более не было забыто покушение в 1862 г. в Варшаве на брата великого князя Константина Николаевича. Когда же обнаружилось, что покушавшийся был русским и дворянского рода, то "открытие это произвело в обществе и народе удручающее впечатление", сообщает Милютин. Некоторые из близких родственников Каракозова попросили о переименовании фамилии и получили фамилию "Владимировы". Александр II глубоко переживал не столько само покушение, сколько тот факт, что стрелял в него русский. Впечатлительный от природы, он стал часто говорить о неблагодарности людей, обида на верноподданных лишала вдохновения и стремления дальше двигаться по пути реформ.

Сразу же после покушения последовали увольнения и новые назначения в "верхах". Шефом жандармов и главным начальником III Отделения Собственной его Императорского величества канцелярии стал граф П. А. Шувалов, противник либеральной бюрократии и Великих реформ. До середины 70-х годов он играл ключевую роль в правительстве. С поста министра народного просвещения был уволен А. В. Головнин, и назначен обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой, что было двойной победой для противников преобразований, которые видели в Головнине не только либерального министра, но и вдохновителя великого князя Константина Николаевича по крестьянскому делу. Петербургский генерал-губернатор А. А. Суворов отправлен в отставку, а обер-полицмейстером столицы назначен генерал Ф. Ф. Трепов, который, спустя 12 лет, своими противозаконными действиями (нарушив закон об отмене телесных наказаний) спровоцирует террористический акт Веры Засулич. Так что у известного общественного деятеля князя А. И. Васильчикова были основания емко и лаконично определить новые проявления внутренней политики словами: "Выстрел Каракозова явился на стороне реакции"³⁷ . Однако общего пересмотра внутриполитического курса правительства все же не произошло.

Общей реакцией правительства на события 4 апреля явился рескрипт на имя председателя Комитета министров П. П. Гагарина от 13 мая 1866 г., в котором император признавал своей обязанностью охранять русский народ от "зародышей вредных лжеучений", оберегать права собственности, особенно землевладельцев. И это все, к чему

³⁵ Там же, л. 57 - 60, 63об., 67. В послании конгресса допущена ошибка - покушение приписывалось одному из "врагов освобождения крестьян". Когда Горчаков на одном из приемов указал на эту неточность, американцы не сразу могли это понять, видимо, мешала память о покушении на Линкольна, павшего от руки врага отмены рабства.

³⁶ Болховитинов Н. Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834 - 1867. М., 1990, с. 183, 202.

³⁷ Васильчиков А. И. Тайная полиция в России. - Христофоров И. А. Указ. соч. Приложение, с. 333.

стр. 140

смогли прийти министры "при совещании о нуждах и пользе государству, ввиду революционно-социальной пропаганды, которая дошла до попыток цареубийства", заключает Валуев³⁸ . Д. А. Милютин решился после своего очередного доклада заговорить с Александром II об общем положении дел, высказать опасение о судьбе реформ и передал записку "О нигилизме и мерах против него" Кавелина, в которой доказывалась правильность начатого преобразования России и необходимость его продолжения. Александр II взял записку и при следующем докладе Милютина возвратил ее, сказав только, что "в ней есть много справедливого, но не все"³⁹ . Он явно не хотел продолжать разговор о реформах.

Со временем в правительстве набирал силу Шувалов, это удавалось ему тем легче, что Александр II стал терять тот живой интерес к делам, который был так характерен для первых 10 лет его царствования. И дело не только в разочаровании и недоверии к предпринятым преобразованиям. Именно в это время личная жизнь его круто меняется. Роман с 19-летней Катей (княжной Екатериной Михайловной Долгорукой) всецело поглощает чувства и помыслы 48-летнего императора. Казалось, что об этом достаточно известно. Но полученная недавно ГАРФ их подлинная переписка (за многие годы ежедневная) раскрывает, в какой омут чувств и страстей окунулся император спустя год после смерти сына-наследника и через месяц после серебряной свадьбы с императрицей. Переписка свидетельствует, насколько эта вторая, скрытая от посторонних глаз жизнь Александра II, эта безумная любовь стала для него важна.

Хотя писем за 1866 - 1867 гг. в этой коллекции нет, однако склонность Александра II обращаться к воспоминаниям и заново переживать прошлое позволяет точно определить начало романа. Он сам отмечает дату первого свидания - 30 мая 1866 г., а затем - 1 июля, которое "окончательно решило нашу судьбу". Даже с театра русско-турецкой войны, спустя 11 лет, он вспоминает "дорогую годовщину", когда встретились в Монплезире в Петергофе, и эти воспоминания заставляют "содрогаться от чувств". Июль 1866 г. он называет их "медовым месяцем". Отмечаются еще три даты: 8 декабря 1866 г., когда "мое сокровище" сделалось совершенно "моим добром"; 20 февраля 1868 г. - день, "как я принадлежу только тебе"; 20 октября 1868 г., когда они "обменялись сердцами". В письмах 1868 г. (с которых и начинается коллекция ГАРФ) он признается: "Ты должна чувствовать, что моя жизнь это ты, что все остальное не существует для твоего мужа". И далее: "Всего себя подарил тебе... все остальное по наружности". Или: "Твой до последнего издыхания". Александр II уверен в "святости этого чувства", и для своей Кати он "муж перед Богом", а она его "женушка". Государь уверен, что Бог дарует им это "единственное счастье" и "нам не стыдно". Так он убеждает себя и ее. Частота переписки поразительна. Письма пишутся не только ежедневно, но два-три раза в день даже тогда, когда Катя с детьми совсем рядом, в своих покоях Зимнего дворца. Мысленно Александр все время с ней. Без нее "все в тягость и утомляет". Он не может спать, чувствует себя разбитым и часто на бумаге прорывается стон или вопль страдания: "Аоу! Больно". Им владеет одно желание - посвятить всю жизнь ей одной. "Бедные мы! - заключает он в письме 10 сентября 1868 г. - Но не хочу терять надежды, что Бог нам однажды дарует то единственное счастье, которое нам не достает и которое составляет единственную цель нашей жизни"⁴⁰ . Жизнь Александра II раздвоилась. Он жил в двух мирах: в мире полностью поглотивших его чувств и страсти и в мире повседневных государственных дел и забот, которыми он занимался уже без вдохновения, а только по обязанности.

Внимание Александра II в этот период его царствования сосредоточилось преимущественно не на законодательной деятельности, а на внешней политике России, особенно

³⁸ Дневник П. А. Валуева, т. 2, с. 122.

³⁹ ОР РГБ, ф. 169, карт. 15, ед. хр. 3, л. 47.

⁴⁰ ГАРФ, ф. 678, оп. 2, д. 12, л. 24 - 25; д. 15, л. 7 - 8об.; д. 113, л. 47 - 48. Письма Александра II от 5(17) августа, 29 сентября (11 октября) 1868 г., 29 июня (11 июля) 1877 г.

стр. 141

европейском направлении; также на решении имперских задач урегулирования пограничных проблем. Ослабленное положение на Черном море, его нейтрализация, потеря военно-морского флота и военных баз на юге страны, бесславный результат усилий не одного поколения предков глубоко задевали и тревожили Александра II. "Не раз мне случалось слышать от Государя, - пишет Милютин о 60-х годах, - что он не умрет спокойно, пока на сердце у него лежит тяжелым бременем Парижский трактат 1856 года"⁴¹ . Тем более пристальным было внимание Александра II к событиям, стремительно разворачивавшимся в это время в Европе и в корне изменившим, казалось бы, устойчивое соотношение сил на континенте.

1865 год казался современникам "мирным и спокойным, сравнительно с предшествовавшим". Польское восстание подавлено. Кавказская война, наконец, завершена. В Европе война Пруссии и Австрии с Данией окончилась отделением от Дании герцогств Шлезвига и Голштинии. Гражданская война в Америке завершилась победой северных штатов и восстановлением Союза. Однако уже в 1866 г. стало ясно, что угроза миру в Европе исходила от противостояния Пруссии и Австрии из-за отвоеванных у Дании земель и главенства в Германском союзе. "Задумав обширный план политического возвышения Пруссии, Бисмарк - человек железной силы воли и ума, - пишет Милютин, - пошел твердым шагом к своему идеалу, не останавливаясь ни пред опасностями междоусобной войны в самой Германии, ни пред общим европейским столкновением"⁴² . Осуществлению этих планов способствовал расклад сил в Европе. Прочность Германского союза, созданного в 1815 г. при огромной роли Меттерниха на Венском конгрессе, стала под вопрос со времени франко-австро-итальянской войны 1859 г. (кстати, год смерти Меттерниха). Первенствующая роль в Германском союзе Австрии, терпевшей военные поражения и внутренние трудности, также оказалась расшатанной. Наполеон Ш, хотя и произносил эффектные речи и носился с планами расширения Франции на восток, в действительности испытывал серьезные затруднения из-за неудач Мексиканской экспедиции и осложнений с королем Виктором-Эммануилом, стремившимся к дальнейшему объединению Италии и расширению за счет папских владений. Так что Франция, сохранявшая еще в середине 60-х годов господствующую роль в общеевропейских делах, в действительности в своей военной организации и политике начала утрачивать силу и авторитет. Великобритания была занята внутренними делами и отвлечена борьбой с ирландской оппозицией. Россия еще не избавилась от ограничительных статей Парижского мира и вместе с тем не забыла помощь Пруссии, не присоединившейся к протестным нотам большинства европейских государств по поводу польского восстания. К тому же Александр II испытывал родственные чувства к прусскому королю Вильгельму и неприязнь к австрийскому императору Францу-Иосифу.

В создавшейся ситуации Александр II, как и русская дипломатия, считали, что интерес России состоит в том, чтобы как можно дольше избегать вмешательства "в европейскую распрю". Петербургский и лондонский кабинеты предлагали обсудить вопрос сперва на европейском конгрессе. Александр II обратился с письмами к Вильгельму и Францу-Иосифу, убеждая не доводить дело до войны и предупреждая, что при любом повороте событий он останется бесстрастным и будет отстаивать только интересы своей страны. В парламенте Великобритании заявили о невмешательстве в случае войны. Только Тьер во французских палатах 23 апреля (5 мая) доказывал, что со стороны Франции будет великой ошибкой оставаться равнодушной свидетельницей готовившейся в Германии битвы, и следует, по крайней мере, воспрепятствовать Италии действовать заодно с Пруссией. "Но совет этот не был послушан", - комментирует Милютин, как бы одобрительно присоединяясь к нему⁴³ . Напротив, Наполеон вел тайные переговоры с Пруссией, что вскрылось много позже. Формально предложение о созыве кон-

⁴¹ ОР РГБ, ф. 169, карт. 16, ед. хр. 3, л. 44.

⁴² Там же, карт. 15, ед. хр. 3, л. 24.

⁴³ Там же, л. 65.

стр. 142

гресса было заявлено 16(28) мая 1866 г. Австрии, Пруссии, Италии и Германскому союзу нотами России, Великобритании, Франции. Франкфуртский сейм сразу же согласился, Пруссия и Италия тоже, но в расчете на отказ Австрии, что и случилось.

В конце мая 1866 г. надежды на мирное урегулирование исчезли. Пруссия ввела войска в Голштинию, Франкфуртский сейм счел эти действия незаконными. 4(16) июля Вильгельм объявил о расторжении Германского союза. Одновременно вышли два манифеста о войне - Вильгельма и Франца-Иосифа. Военные действия развернулись со стремительной быстротой, победоносно для Пруссии, при полном невмешательстве европейских держав. Австрия терпела поражения на обоих фронтах - немецком и итальянском. Менее чем через два месяца был заключен окончательный мир в Праге. Австрия оказалась выведенной из Германского союза, потеряла Венецианскую область. Создан Северо-Германский союз во главе с Пруссией, усиленной присоединением герцогств Голштинии и Шлезвига, одновременно ведущей переговоры с южно-германскими государствами о вступлении их в Союз. Наполеон недоволен, так как ничего не получил за свою посредническую роль. А. В. Адлерберг, ездивший на лечение за границу, писал Д. А. Милютину 8(20) августа из Парижа: "Кажется, нельзя сомневаться, что война между Францией и Пруссией неизбежна"⁴⁴ .

После заключения Пражского мира король Вильгельм отправил в Петербург генерала Мантейфеля с письмом к Александру II и с поручением словесно разъяснить российской дипломатии политические соображения берлинского кабинета. Горчаков отреагировал отрицательно, заявив, что сделка между Австрией и Пруссией разрушает систему, установленную Венским конгрессом, и не может быть признана без утверждения нового конгресса. Бисмарк, чтобы отклонить эту идею, поручил Мантейфелю разоблачить в Петербурге тайные виды Наполеона Ш и намекнуть, что Россия в дальнейшем может извлечь свои выгоды и освободиться от тяжелых условий Парижского трактата. Вопрос о созыве конгресса отпал. Спустя год, во время Всемирной выставки в Париже, на переговорах Горчакова с Бисмарком, министром иностранных дел Франции, послами Великобритании и Австрии благодаря усилиям Александра II противоречия, вызванные итогами войны, сгладились. Адлерберг информировал Милютина из Штутгарта: "Кажется, можно быть уверенным, что дело на этот раз уладилось между французами и пруссаками, благодаря инициативе и личному вмешательству Государя. Невольно опять родится вопрос: надолго ли"⁴⁵ .

Оказалось, на три года. Конкретно угроза войны между Францией и Пруссией возникла в июне 1870 г. из-за кандидатуры принца Леопольда Гогенцоллернского на испанский престол. Александр II обратился к обеим сторонам с советами проявить благоразумие. Леопольд отказался от представившейся ему возможности, а король Вильгельм одобрил это решение. Однако Наполеон III потребовал от Пруссии дополнительных гарантий. Пока уполномоченные великих держав договаривались о совместном протоколе, который обеспечил бы Франции эти гарантии (подготовленном русским послом в Лондоне Брунновым), Наполеон, не дожидаясь мирного урегулирования конфликта, 8(20) июля объявил Пруссии войну ("легкомысленно", как выразился Вильгельм). В действительности Бисмарк умело и искусно вел Пруссию к этому результату.

Реакция Александра II была мгновенной. Немедленно принята декларация (хотя Горчаков находился в это время на отдыхе в Вильбаде), в которой провозглашался "строгий нейтралитет в отношении воюющих держав". Эта позиция мотивировалась тем, что "императорское правительство всегда готово оказать самое искреннее содействие всякому стремлению, имеющему целью ограничить размеры военных действий, сократить их продолжительность и возвратить Европе блага мира"⁴⁶ . Об этом своем решении Александр II лично объявил прусскому и французскому послам. Поспешив с деклараци-

⁴⁴ Там же, карт. 56, ед. хр. 10, л. 17 - 19.

⁴⁵ Там же, ед. хр. 11, л. 2 - 2об.

⁴⁶ Татищев С. С. Указ. соч., т. 2, с. 69.

стр. 143

ей о нейтралитете, император и его правительство способствовали невмешательству других европейских стран в военный конфликт между Францией и Пруссией.

Однако нейтралитет России не означал безучастного отношения Александра II к военным событиям в Европе. "С напряженным вниманием и участием следил он за ходом войны во Франции и за развивавшимися с необычною быстротой важными событиями политическими, - констатирует Милютин, ежедневно видевший императора в Царском Селе. - Все подробности военных действий живо интересовали его, успехи германских армий радовали его почти столько же, как бы победы собственных его русских войск"⁴⁷ . Мнения Милютина и других современников подтверждаются и даже усиливаются письмами Александра II. Он делится переполнявшими его чувствами со своей Катей (Долгорукой). 5 августа (24 июля) о разгроме Мак-Магона кронпринцем, "чему я не могу не радоваться"; 21 августа (2 сентября) о победе немцев под Седаном - "Бог с нами", а на следующий день - 22 августа (3 сентября) - он пишет о пленении Наполеона III - "Grand Nouvelle", "вот прекрасный результат, который превзошел все мои ожидания"⁴⁸ . При получении каждой телеграммы о победе германских войск Александр II немедленно посылал королю Вильгельму поздравительные телеграммы, а периодически - георгиевские кресты немецким офицерам и солдатам. Несмотря на нейтралитет, в германской армии были русские офицеры, врачи, целые лазареты.

Седанский разгром, взятие в плен Наполеона, падение Второй империи и провозглашение в Париже республики, возникшие опасения возможных последствий столь стремительных успехов Пруссии, не поколебали позиции Александра II. Когда старый Тьер по поручению временного французского правительства прибыл в конце сентября в Петербург в поисках поддержки, он был принят российским императором любезно, но получил только "платонические заявления соболезнования о судьбе, постигшей Францию". Французский посол в Петербурге маркиз Ж. де-Габриак писал своему министру иностранных дел Жюлю Фавру в начале 1871 г.: "Вы могли убедиться из обмена телеграммами между прусским королем и императором Александром - обмена, который даже здесь произвел скверное впечатление, что нам нечего ждать от России... Россия нейтральна, но ее нейтралитет дружественен Франции, император нейтрален, но его нейтралитет благоприятен Пруссии. Ну а император Александр управляет страной, лишенной инициативы, еще привыкшей к абсолютизму. Страна может устраивать заговоры, когда ее доводят до крайности, но не способна к открытому воздействию на власть"⁴⁹ . Об этом "благоприятном" к Пруссии нейтралитете Александра II выразительно говорят его пометы на дипломатических документах - телеграммах и докладах русских послов, а также переписке между французским послом и его министром, которая перехватывалась и расшифровывалась в Петербурге. Некоторые из них носят очень непосредственный характер, отражая истинные чувства Александра. Например, когда французское правительство заявило в январе 1871 г. из Бордо протест против бомбардировки немцами Парижа, указывая, что "эта бомбардировка является возвращением к варварству, которое должно вызвать общее негодование со стороны цивилизованных правительств и народов", Александр написал на полях депеши: "А Кремль, который они взорвали!"⁵⁰ .

Пристрастие Александра II к Вильгельму, его победоносной армии и вообще к Пруссии объяснялось, кроме врожденного влечения сердца и следования традиционной политике, в основе которой лежала дружба с Германией и недоверие к Франции (как императорской, так и республиканской), еще и политическими соображениями - надеждой заручиться союзником в борьбе за отмену нейтрализации Черного моря. К середине октября 1870 г. монарх решил, что подходящий момент наступил. После консультаций с

⁴⁷ ОР РГБ, ф.169, карт. 16, ед. хр. 3, л. 42.

⁴⁸ ГАРФ, ф. 678, оп. 2, д. 23, л. 45 - 49.

⁴⁹ Царская дипломатия и Парижская коммуна 1871 г. М., 1933, с. 64.

⁵⁰ Там же, с. 33.

стр. 144

Горчаковым он собрал 15 октября Совет министров и открыл заседание "одушевленной речью" о своем намерении воспользоваться благоприятными политическими обстоятельствами для восстановления достоинства и прав России. Все присутствовавшие выразили сочувствие и согласие. Воля Александра II была изложена в циркуляре Горчакова 19(31) октября 1870 г., разосланном российским дипломатическим представительствам за границей. В нем говорилось: "Е<го> и<мператорское> в<еличест>во не может допустить, чтобы безопасность России была поставлена в зависимость от теории, не устоявшей перед опытом времени... Государь император, в доверии к чувству справедливости держав, подписавших трактат 1856 года, и к их сознанию собственного достоинства, повелевает вам объявить ("правительствам, при которых вы уполномочены", как отмечалось в начале циркуляра. - Л. З. ), что е<го> и<мператорское> в<еличество> не может далее считать себя связанным обязательствами трактата 18(30) марта 1856 года, насколько они ограничивают его верховные права в Черном море". Горчаков обращал внимание российских дипломатов, что "в мысли е<го> и<мператорского> в<еличеств>а вовсе не входит возбуждение Восточного вопроса", что "он не перестает по-прежнему вполне признавать главные начала трактата 1856 года, определившие положение Турции в ряду государств Европы", что он имеет в виду "спокойствие Востока и европейское равновесие"⁵¹ .

Англо-французское вторжение в Крым в 1854 г. произошло ради подрыва российских позиций в Европе, и потому провозглашенное циркуляром требование об отмене нейтрализации Черного моря по сути дела означало восстановление России в правах и прерогативах великой европейской и мировой державы. Естественно, что Великобритания приняла циркуляр враждебно. Франция в силу тяжелых обстоятельств, в которых она находилась, не могла выразить свое отношение, подобно бывшей союзнице по борьбе с Россией. Другие страны (Австро-Венгрия, Италия, Турция) хотя и не приняли требования циркуляра, но высказали свое несогласие не столь враждебно, как Великобритания. Король Вильгельм и Бисмарк были недовольны декларацией России, однако оказались вынужденными проявить терпимость. Одновременно с циркуляром Горчакова Александр II в собственноручном письме к королю Вильгельму от 19(31) октября 1870 г. напоминал, что настало время исполнить обязательства, принятые им перед Россией еще в 1866 г.⁵² Имелась в виду благодарность Вильгельма Александру II за его благожелательную позицию в австро-прусской войне и обещание доказать преданность интересам России. Давление последовало и со стороны Великобритании. В немецкую главную квартиру в Версаль отправился английский уполномоченный Одо Руссель с целью потребовать от северогерманского канцлера "категорических объяснений" по поводу русской декларации. В этих условиях Бисмарк предложил уладить спор на конференции из представителей великих держав, назвав местом ее проведения Петербург. Однако настойчивые возражения Русселя вынудили заменить выбор города Лондоном. Собравшаяся в январе 1871 г. конференция признала отмену нейтрализации Черного моря Лондонским договором 1(13) марта 1871 г.⁵³ Цель внешнеполитических усилий России была достигнута, и Александр II даровал А. М. Горчакову титул "светлость". В России решение Александра II сбросить с себя унизительные условия Парижского договора произвело общий восторг. "В какой мере этот успех мог уравновесить невыгоды, созданные для России возвышением Германии и ослаблением Франции - укажет время", - писал спустя 15 лет в воспоминаниях Милютин⁵⁴ . Вопрос, достойный размышлений не только современников тех событий, но и историков.

Решение принципиально важного для России вопроса происходило на фоне кардинальных изменений политической жизни Европы. Пока германские армии окружали

⁵¹ Канцлер А. М. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998, с. 357 - 358.

⁵² Татищев С. С. Указ. соч., т. 2, с. 76.

⁵³ Решение Лондонской конференции опубликовано в "Правительственном вестнике" 5(17) марта 1871 г.

⁵⁴ ОР РГБ, ф. 169 карт. 16, ед. хр. 3, л. 98

стр. 145

Париж, в Версале, в главной квартире прусского короля, совершались важные политические дела. В результате искусно веденных Бисмарком переговоров с южно-германскими государствами, не входившими в тогдашний Северо-Германский союз, в начале ноября последовало общее соглашение об условиях их присоединения к Союзу. А 21 ноября (3 декабря) - вручение представителем Баварии письма короля баварского Вильгельму с предложением принять титул императора. 6(18) января 1871 г. там же, в Версале, после решения ландтага этот титул поднесен Вильгельму от имени всего германского государства. Таким образом, результатом победы в войне было окончательное объединение Германии и утверждение полной гегемонии Пруссии.

Другим важным политическим событием было падение светской власти папы и окончательное объединение Италии. 28 сентября (10 октября) 1870 г. обнародован декрет короля Виктора-Эммануила о присоединении Римской области к Итальянскому королевству. А вслед за тем решился вопрос и об испанской короне, послуживший поводом к франко-прусской войне. Новым королем Испании стал второй сын Виктора-Эммануила герцог Акстский.

Предварительный Версальский и окончательный Франкфуртский договор 28 апреля 1871 г. между Германией и Францией завершил начатое нападением на Данию в 1864 г. видоизменение карты Европы. Германия в результате франко-прусской войны получила Эльзас и Лотарингию. Вопрос о разграничении Франции и Германии, урегулированный в 1814 - 1815 гг. под руководством российского императора Александра I с общего согласия Европы, разрешен теперь на условиях одной державы-победительницы. Созданная Венским конгрессом система, которую так стремился перекроить Наполеон III в пору своего могущества, действительно оказалась пересмотренной, но не в интересах Франции. Образование Германской империи под наследственной властью прусских королей в центре Европы было просто сообщено европейским державам и признано ими.

"Все эти меры были приняты не без предварительного соглашения с Россией, - считает С. С. Татищев. - На обстоятельство это указывает обмен военных отличий между родственными дворами". В день вступления немецких войск в Париж Вильгельм назначил Александра II шефом 1-го гвардейского гренадерского императора Александра I полка ("в память того времени", - писал он ему, - "когда наши армии, связанные тесным братством" под предводительством Александра I и Фридриха Вильгельма Ш вступили в 1814 г. в Париж). В свою очередь, Александр II назначил императора Вильгельма шефом 13-го драгунского полка Военного Ордена, а наследного принца германской империи - вторым шефом санкт-петербургского гренадерского короля Фридриха-Вильгельма III полка. Тогда же принцы Фридрих-Вильгельм и Фридрих-Карл и граф Мольтке были возведены в звание русских генералов-фельдмаршалов и получили ордена Св. Георгия 2-й степени⁵⁵ .

Аналогичные факты приводит и Милютин: "Среди славы и торжества... император германский не забыл, насколько он обязан этими успехами императору российскому. В самый день подписания предварительных условий мира с Францией 14(26) февраля он известил Государя об этом счастливом событии телеграммою, которую заключил такими словами, "никогда Пруссия не забудет, что она Вам обязана тем, что война не приняла крайних размеров. Да благословит Вас за это Господь. До конца жизни Вам признательный друг Вильгельм"". Александр II ответил "задушевным поздравлением". От себя же Милютин добавляет: "Действительно, положение, принятое Россией в начале войны, удержало и другие державы от вмешательства и развязало руки прусскому правительству"⁵⁶ .

Только в одном вопросе Александр II оказался солидарен с французским правительством - о выдаче коммунаров, укрывавшихся в чужих странах после падения Парижской коммуны. Свою точку зрения он выразил в резолюции по докладу управляющего Министерством иностранных дел В. И. Вестмана, временно заменявшего А. М. Горчако-

⁵⁵ Татищев С. С. Указ. соч., т. 2, с. 73.

⁵⁶ ОР РГБ, ф. 169, карт. 16, ед. хр. 3, л. 90.

стр. 146

ва: "Я рассматриваю этот вопрос как вопрос самой большой важности для будущего всех правительств. По моему приказу министр юстиции составил по этому поводу докладную записку, которую я сам передал в Берлин императору-королю, желая, чтобы инициатива исходила не от меня, а от Пруссии"⁵⁷ . Александр II считал целесообразным организацию международной борьбы с революционным движением, "создание ассоциации монархических элементов против революции"⁵⁸ .

Для внешнеполитической ориентации Александра II этого времени характерно не только укрепление отношений с Германией, но и сближение с Австро-Венгрией. В 1872 г. он принял приглашение прибыть в Берлин, когда там находился император Франц-Иосиф, а затем, в 1873 г., посетил Вену. В октябре того же года сложился Союз трех императоров - России, Германии, Австро-Венгрии. Намечавшаяся в начале царствования Александра II новая ориентация на сближение с Францией так и не осуществилась в его правление. Противодействие Александра II в 1875 г. новым притязаниям Германии к Франции ("военная тревога") сгладило прежние обиды французов, но не изменило общей ситуации. Хотя Союз трех императоров и не был возрождением Священного союза, но несомненно, что Александр II в новых международных условиях предпочел соглашение с прежними партнерами, как он говорил "традиционный союз", несмотря на опасения Горчакова, на мнение прессы, почти единодушно высказывавшейся за сближение с Францией.

Десятилетие с середины 60-х до середины 70-х годов характерно дальнейшим расширением границ империи, присоединением и завоеванием новых территорий. Благоприятный для России исход Кавказской войны актуализировал среднеазиатскую проблему в политике Александра II. Продвижение в этом регионе, развитие экономических связей с другими странами Востока в представлении значительной части правящих кругов России и общества, давали возможность укрепить военно-политический престиж России и создать предпосылки для нажима на основного соперника - Великобританию. Особенно энергичную позицию занимало Военное министерство, администрация на окраинах - генерал-губернаторы Оренбургского края, Западной Сибири; сдержанную - Министерство иностранных дел, опасавшееся международных осложнений, Министерство финансов, оберегавшее бюджет. Александр II в эти годы, разделяя усиление позиций в Средней Азии, вместе с тем удерживал слишком горячие головы от неосмотрительных или поспешных действий.

В начале 1865 г. на совещании у Александра II решено было создать Туркестанскую область на вновь занятой территории между низовьем Сыр-Дарьи или Аральским морем и озером Иссык-Куль, с подчинением ее Оренбургскому генерал-губернатору. Военным губернатором Туркестанской области назначен генерал М. Г. Черняев. Считавшийся авторитетом в делах азиатских генерал-лейтенант Е. П. Ковалевский, занимавший прежде должность посланника в Константинополе, высказал мнение, что единственный пункт, который может сделаться центром русской администрации в Средней Азии - это Ташкент. В то время, когда вопрос о завоевании Ташкента вообще не ставился, предложение Ковалевского было встречено "чуть ли не в виде шутки". В действительности оно оказалось пророческим. Не прошло и полугода, как Черняев по собственной инициативе, вопреки мнению правительства и самого Александра II, занял Ташкент. Валуев, узнав об этом, записал в своем дневнике 20 июля 1865 г.: "Ташкент взят ген. Черняевым. Никто не знает, почему и для чего... есть нечто эротическое во всем, что у нас делается на отдаленной периферии империи"⁵⁹ . "Самодеятельность" проявлял и оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский, который также, вопреки правительственной власти, решил двинуть военные силы на Коканд. Горчаков писал Милютину в связи с таким

⁵⁷ Царская дипломатия и Парижская коммуна 1871 г., с. 176.

⁵⁸ См.: Оболенская С. В. Франко-прусская война и общественное мнение Германии и России. М., 1977, с. 34.

⁵⁹ Дневник П. А. Валуева, т. 2, с. 60 - 61.

стр. 147

развитием дел в Средней Азии: "Против совершившихся событий на таком расстоянии центральной власти остается покоряться исходу, как бы ни противен он был важнейшим соображениям высшей политики"⁶⁰ . Сообщение между Ташкентом и Петербургом занимало месяц. Отсутствие прямой связи развязывало руки военным на местах. Усиление России в Средней Азии насторожило лондонский кабинет. Руссель в письме к Бруннову от 4(16) сентября 1865 г. выражал озабоченность неприкосновенностью Афганистана и Персии и надежду на согласие между Россией и Великобританией⁶¹ .

В сентябре 1866 г. Александр II вновь собрал совещание по делам Средней Азии в связи с активными действиями военных и местной администрации. Решено было строго держаться прежней программы, избегать распространения завоеваний. "Государь положительно не желает присоединения Кокана, - писал Милютин Крыжановскому, - находит более для нас выгодным, чтобы страна эта оставалась только под влиянием нашим". Такое же мнение высказывал он и по отношению к Бухаре⁶² . По предложению Военного министерства и при поддержке Александра II было принято в 1867 г. решение о незамедлительном введении во вновь присоединенных землях русской администрации и образовании самостоятельного Туркестанского генерал-губернаторства и, соответственно, военного округа. На должность туркестанского генерал-губернатора был назначен К. П. Кауфман, близкий к военному министру. Милютин так оценивает эти действия власти в Средней Азии: "Учреждение нового генерал-губернаторства и военного округа в самой глубине азиатского материка было важным и решительным шагом нашей политики в этой части света". Кауфман получил от МИД, Военного министерства и "самого Государя" указание "избегать всяких новых завоеваний, всякого распространения пределов империи, как бы ни казались эти приобретения заманчивыми и легкими. Цель нашей политики в том крае должна была состоять в том, чтобы соседние ханства подчинить лишь нравственному нашему влиянию, установить мирные и торговые с ними сношения и прекратить грабежи в наших пределах". В таком направлении и действовал Кауфман в отношении владетелей - кокандского, бухарского, хивинского, а впоследствии кошгарского. Однако, встречаясь с противодействием или открытым сопротивлением, предпринимал решительные военные действия, не дожидаясь санкций правительства, как это было, например, с занятием Самарканда в мае 1868 г., после чего Кауфман по своему усмотрению заключил договор с бухарским эмиром⁶³ .

Когда Александр II, будучи в Киссингене, получил донесение Кауфмана с текстом этого договора, он запросил мнение Военного министерства и Горчакова по поводу нового завоевания в Средней Азии. "При этом, - пишет Милютин, - однако же, было нам обоим сообщено графом Адлербергом (в письме от 20 июля), что Государь находит этот договор не соответствующим решению, постановленному в совещании... Поэтому Государь полагал отклонить присоединение города Самарканда и окрестной страны; а взамен того удвоить наложенную генералом Кауфманом контрибуцию с Бухары, с тем, чтобы до уплаты этой контрибуции удерживать за собою Самарканд в виде залога". Милютин высказался в поддержку текста договора, составленного Кауфманом, Горчаков, напротив, разделил мнение Александра II, что и прошло, но реально уже не могло быть реализовано. И Самарканд остался за Россией. Самостоятельные действия военных на месте, идущие вразрез с политическими установками из Петербурга, брали подчас верх и вынуждали центральную власть и самого Александра II признать новые завоевания как свершившийся факт, а иногда и корректировать свою политику, так как местная власть в отличие от центральной была гораздо более информирована. "Успех нашего оружия против Бухары... отозвался далеко за пределами Средней Азии, - поды-

⁶⁰ ОР РГБ, ф. 169, карт. 15, ед. хр. 3, л. 131.

⁶¹ Там же, ед. хр. 2, л. 78.

⁶² Там же, ед. хр. 3, л. 131.

⁶³ Там же, карт. 16, ед. хр. 2, л. 24; Павлов А. Л. Из истории завоевания Средней Азии. - Исторические записки, т. 2, 1940, с. 213 - 216.

стр. 148

тоживает этот эпизод Милютин. - Особенно встревожились англичане, не переносившие равнодушно и самого малого успеха нашего в той части света"⁶⁴ .

После включения Самарканда в состав империи военные действия не прекратились. В 1869 г., уже согласно личному распоряжению Александра II, занят Красноводск, что содействовало укреплению на восточном побережье Каспийского моря и дальнейшему продвижению в казахские степи, на Хиву, Коканд. В 1873 г. занята Хива, а ханство оказалось в вассальной зависимости, в 1876 г. ликвидировано Кокандское ханство и образована Ферганская область в составе Туркестанского генерал-губернаторства. Хотя окончательно границы империи определятся в Средней Азии к середине 1880-х годов, однако именно в царствование Александра II и уже к середине 70-х годов Россия укрепится в среднеазиатском регионе и решит многие проблемы освоения этого края.

В это же время, к середине 70-х годов, был решен важный вопрос пограничного размежевания на Дальнем Востоке. После успешных мирных договоренностей с Китаем и присоединения к России Уссурийского края (Пекинский договор 2 ноября 1860 г.) значение Сахалина для дальневосточных территорий империи возросло. Однако вопрос о принадлежности Южного Сахалина оставался камнем преткновения в затянувшихся переговорах с Японией. Наконец, 26 апреля 1875 г. в Петербурге был заключен русско-японский договор об обмене северных островов Курильской гряды, принадлежащих России, на Южный Сахалин.

* * *

Границы империи в царствование Александра II существенно раздвинулись на Дальнем Востоке, Средней Азии, на Кавказе. Можно сказать, что они окончательно оформились. Были восстановлены державные права России на Черное море, преодолены самые тяжелые последствия Крымской войны. Однако в это второе десятилетие своего царствования царь-освободитель утратил прежний интерес к Великим реформам. Так что оставшийся почти в одиночестве из прежней когорты реформаторов Д. А. Милютин в конце 1873 г. записал: "Какое поразительное и прискорбное сравнение с той обстановкой, при которой вступил я в состав высшего правительства 13 лет тому назад. Тогда все стремилось вперед, теперь все тянет назад. Тогда государь сочувствовал прогрессу, сам двигал вперед, теперь он потерял доверие ко всему им же созданному, ко всему, окружавшему его, даже к себе самому"⁶⁵ . В этой оценке одного из выдающихся государственных деятелей очевидна обостренная эмоциональность человека, прошедшего трудный путь преодоления оппозиции Великим реформам. Автор дневника как будто абстрагируется от того факта, что именно в это время ему удается одержать верх в своих реформаторских усилиях.

В действительности нельзя не признать, что при всех колебаниях, отступлениях, поправках к принятым реформам, Александр II не допустил их радикального пересмотра. Более того, принимались новые - Городовое положение 1870 г., продолжались начатые в 1862 г. военные преобразования, которые наконец завершились введением всесословной воинской повинности и Уставом 1 января 1874 г. Правда, стимулом для этой реформы, очень важной в цепи Великих реформ, послужили внешнеполитические события - франко-прусская война. Позиция Александра II была решающей, а реакция быстрой и решительной. Получив 5 октября 1870 г. от Милютина записку Валуева "Мысли невоенного о наших военных силах", инициированную военным министром, Александр II на другой же день вернул ее с резолюцией: "Совершенно совпадает и с твоими, и моими собственными мыслями, которые, надеюсь, и будут приводиться в исполнение по мере возможности". И уже через месяц, 4 ноября, было опубликовано высочайшее повеление, которым Милютину поручалась подготовка реформы о всесословной воинской по-

⁶⁴ ОР РГБ, ф. 169, карт. 16, ед. хр. 2, л. 28.

⁶⁵ Дневник Д. А. Милютина. 1873 - 1875. М., 1947, с. 120.

стр. 149

винности. Коренное изменение основ комплектования армии "имело такое существенное значение, - пишет Милютин, - что могло считаться началом нового периода в истории нашей армии"⁶⁶ . Спустя полтора года вопреки сильной оппозиции программе Военного министерства, император написал на протоколе совещания по поводу этой программы: "Быть по сему". При этом он сказал Милютину: "Ты заметил, в какой форме я сделал надпись? Я имел в виду тверже закрепить постановленное решение"⁶⁷ . Создается впечатление, что при всей непоследовательности, наклонности к уравновешиванию противоборствующих сторон (политика "немыслимых диагоналей" - слова Валуева), отступлениях от либерального курса к охранительству, Александр II все же в конечном счете оставался верен делу Великих реформ, что и проявится в последний год его жизни.

АЛЕКСАНДР II И ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС: ВОСТОЧНЫЙ КРИЗИС И ВОЙНА 1877 - 1878 годов

Восточный кризис середины 70-х годов, спустя 20 лет после тяжелой войны, поставил Александра II перед новыми трудными обстоятельствами внешне- и внутриполитическими. В отличие от предыдущих кризисов 20-х и 50-х годов, в нем с большей силой и размахом проявилась роль национально-освободительного движения балканских народов и более определенно обнаружилось стремление европейских держав к проникновению на Балканы. Отношение Александра II к восточному кризису, его оценка ситуации в России и на международной арене, логика рассуждений и ощущения, колебания и решимость, подход к вопросу "быть или не быть" войне представляют живой и несомненный интерес.

Обеспокоенный начавшимся летом 1875 г. восстанием в Боснии и Герцеговине, Александр II 30 августа обратился к Вильгельму I, призывая его содействовать умиротворению конфликта. Он убеждал дядю в необходимости совместных действий участников Союза трех императоров с целью примирения восставших с турецкой властью при условии определенных уступок христианскому населению. Он высказывал убеждение, что надо предотвратить распад Османской империи, так как не знал, "кем и чем ее заменить". А еще в самом начале восстания 12 июля 1875 г. управляющий МИД А. Г. Жомини писал поверенному в делах в Константинополе А. И. Нелидову: "Наш Государь далек от желания вызвать кризис на Востоке. Наоборот, его величество направляет всю свою политику ко всеобщему умиротворению в Турции... Главное - во что бы то ни стало продемонстрировать единство трех держав в роли умиротворителей"⁶⁸ . Спустя несколько месяцев, в ответ на энергичные попытки русского посла в Константинополе Н. П. Игнатьева побудить высшую власть в России к самостоятельным действиям, Жомини утверждал, что Александр II не пойдет на единоличные действия в обход других членов Союза трех императоров. Однако ожидаемое умиротворение не наступало, угроза восстания в Сербии и Черногории становилась все более очевидной. Русское правительство ввиду этого заявило сербскому и черногорскому князьям, что "все последствия падут на их ответственность и чтобы они не рассчитывали на помощь России". Тем не менее в феврале 1876 г., как отмечает Милютин, он "спросил государя, не полагает ли его Величество нужным приступить к каким-нибудь предварительным приготовлениям по военной части. Государь положительно выразил, что не видит никакой надобности, прибавив, что уже и без всяких с нашей стороны приготовлений не перестают распускать слухи о том, будто мы вооружаемся"⁶⁹ .

Тем не менее военный министр, который в начале 1876 г. неоднократно совещался с одним из своих ближайших сотрудников генералом Н. Н. Обручевым, пришел к мысли о необходимости составить план мобилизации, увязанный с конкретными целями воз-

⁶⁶ ОР РГБ, ф. 169, карт. 16, ед. хр. 3, л. 52, 71.

⁶⁷ Там же, ед. хр. 4, л. 135.

⁶⁸ Цит. по: Хевролина В. М. Восточный кризис 70-х годов XIX в. - История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997, с. 176 - 177.

⁶⁹ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877. М., 1949, с. 18.

стр. 150

можной войны. Соответствующая записка была составлена Обручевым незамедлительно. Однако она не получила хода. 25 марта 1876 г. Милютин записал в дневнике: "Едва я завел об этом речь, полагая оставить Государю записку Обручева для прочтения, его Величество прервал меня приблизительно такими словами: "Могу тебе сказать только одно, - что я признаю войну в близком будущем невозможной и совершенно уверен, что мы избегнем ее""⁷⁰ . Действительно, как считает исследователь внешней политики Н. С. Киняпина, Александр II и Горчаков, боясь повторения "крымской ситуации", проводили примирительную, осторожную тактику в союзе с Австро-Венгрией и Германией⁷¹ . По свидетельству близко наблюдавшего Александра II министра финансов М. Х. Рейтерна, в нем никогда не изгладилось тяжелое впечатление, "как беды Крымской войны сломили твердую натуру его отца", и вообще "ему казалось, что если после продолжительного мирного царствования наступит война, то он ее не доведет до конца и, подобно отцу, не вынесет бремя"⁷² .

Однако в позиции Александра II не было твердой последовательности. Еще 14 августа 1875 г. шеф жандармов А. П. Потапов сообщил Александру II по поводу восстания в Герцеговине, что событие это в особенности интересует проживающих в столице поляков, "которые в успехе этого восстания начинают видеть какие-то загадочные надежды". Аналогия с мятежом 1863 г. не смутила императора. 25 августа он разрешил начать сбор пожертвований в пользу герцеговинцев. Тем самым движение получало как бы правительственную санкцию⁷³ .

Среди высшей бюрократии было немало лиц, крайне отрицательно относившихся к возможности вступления России в войну. Кроме канцлера А. М. Горчакова, это министры: финансов - М. Х. Рейтерн, внутренних дел - А. Е. Тимашев, государственных имуществ - П. А. Валуев; государственный контролер - С. А. Грейг, шеф жандармов - А. Л. Потапов; на их сторону склонялся председатель Государственного совета - великий князь Константин Николаевич. Но в обществе, при дворе и в гвардии преобладали воинственные настроения. Сочувствовал "славянскому движению" наследник престола великий князь Александр Александрович, постоянно подогреваемый разговорами и письмами К. П. Победоносцева. Вместе с сыном, но не с супругом, оказалась в своем восприятии и отношении к восточному кризису и "славянскому делу" императрица Мария Александровна и ее придворное дамское окружение.

Роль и влияние "партии действия" многократно усиливались общественной атмосферой в стране, деятельностью славянских комитетов, пропагандой славянофилов. "Братушколюбие" (выражение князя В. П. Мещерского), воинственное настроение овладели российским обществом. Характерен следующий инцидент, в котором отчетливо проявилась позиция Александра II. 12 октября 1875 г. на заседании Петербургского славянского комитета было принято постановление "обратиться ко всем земствам империи с воззванием подать помощь борющимся за независимость". Александр II, опасавшийся обвинений России в подстрекательстве восставших, повелел принять меры "к обузданию незаконных и неуместных действий комитетов"⁷⁴ . Однако славянские комитеты продолжали свою деятельность в том же духе. Когда в апреле 1876 г. вспыхнуло восстание в Болгарии, они стали снабжать повстанцев оружием, отправляя туда из России офицеров болгарского происхождения. С началом восстания сербов и черногорцев летом 1876 г. уже "толпы добровольцев всех сословий, и в том числе простых солдат, офицеров и даже генералов, покинувших службу, стремились в Сербию и Черногорию, чтобы встать в ряды бойцов за славянское дело и принять участие в освободительном их

⁷⁰ Там же, с. 34.

⁷¹ Восточный вопрос во внешней политике России. М., 1978, с. 217.

⁷² Рейтерн М. Х. Биографический очерк. Составлен А. Н. Куломзиным и гр. В. Г. Рейтерн - бар. Нолькен. С приложением из посмертных записок М. Х. Рейтерна. СПб., 1910, с. 181.

⁷³ См.: Мамонов А. Е. Самодержавие и "славянское движение" в 1875 - 1877 годах. - Отечественная история, 2004, N 3, с. 64.

⁷⁴ Хевролина В. М. Указ. соч., с. 181.

стр. 151

подвиге", - писал биограф Александра II С. С. Татищев, в те годы дипломат и участник русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг.⁷⁵ .

Неудачи и потери национально-освободительного движения на Балканах, особенно апрельского восстания в Болгарии, усиливающийся накал общественного настроения в России способствовали укреплению "партии действия" в "верхах" и исподволь стали расшатывать миролюбивую позицию Александра II. Большую роль в этом процессе играла расстановка сил на международной арене. Это проявилось особенно наглядно с принятием Берлинского меморандума.

По инициативе Горчакова в начале мая 1876 г. в Берлине состоялась встреча канцлеров стран - участниц Союза трех императоров. Горчаков представил проект, в котором предусматривалась автономия Боснии и Герцеговины и другие радикальные меры решения восточного вопроса. Но Бисмарк поддержал предложения Андраши. В результате принятый меморандум провозглашал намерение держав оказать давление на Порту с целью проведения некоторых реформ на основе плана Андраши. России пришлось уступить, хотя император остался недоволен своими союзниками. Еще большее недовольство вызвал отказ Великобритании присоединиться к меморандуму, признанному Францией и Италией. Горчаков, поддерживавший в императоре убеждение, что дипломатическим путем будет достигнуто улучшение положения славян и дано удовлетворение симпатиям России к ним, не мог более настаивать на этом. Как можно судить по собственным признаниям Александра II после поездки в Берлин, у него не было уверенности в своих союзниках (Австро-Венгрии и Германии). Во всяком случае, по возвращении из Германии в беседе с Милютиным у Александра II "невольно вырвалось сознание затруднительности настоящей минуты"⁷⁶ .

Стремления русской дипломатии и самого Александра II организовать совместные меры воздействия европейских держав на Османскую империю в целях защиты славянского населения не увенчались успехом. И Берлинский меморандум далеко не удовлетворил надежды Александра II, и тем более недовольство вызывала враждебность Великобритании. Автор специального исследования этого вопроса М. Абраш высказывает мнение, что дальнейшие решения Александра II о войне в значительной степени были продиктованы болезненно чувствительным восприятием позиции Великобритании и оценкой этого факта неприязнью к нему лично⁷⁷ . Мысль автора о влиянии особенностей характера Александра II на его решения в целом верна, однако представляется в данном случае гипертрофированной. Впечатлительный и эмоциональный, он вместе с тем обладал здравым умом и рассудительностью и вряд ли мог объяснять традиционную политику Великобритании к России личным отношением к себе.

Подрыв веры в возможность совместных европейских действий и улаживание конфликта дипломатическими средствами на фоне успехов панславистской пропаганды в стране действительно произвели сильное и тяжелое впечатление на Александра II. Пораженный глубиной переживания и искренностью монарха, Милютин оставил бесценную для понимания личности Александра II запись: "Давно уже не случалось слышать от него такого искреннего, откровенного излияния занимающих его мыслей и душевных забот. "Постоянно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России". Тут Государь обратился к воспоминаниям Крымской войны, слезы навернулись на его глазах, когда он заговорил о тогдашнем тяжелом положении покойного императора Николая... "Конечно, если нас

⁷⁵ Татищев С. С. Указ. соч., т. 2, с. 317.

⁷⁶ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 58.

⁷⁷ Abrash M. Alexander II, Gorchakov and Great Britain. 1875 - 1878. A Study in Motivation. - Canadian Slavic Studies, Monreal, 1969, v. III, N 2, p. 312 - 325.

стр. 152

заставят воевать, - мы будем воевать, но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне... Не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный... они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны". Этот монолог Государя продолжался с полчаса, и были минуты, когда от волнения он "не мог говорить". Он сознался, что "эти именно заботы и беспокойства постоянно гложут его и подкапывают здоровье... Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок""⁷⁸ .

То же восприятие настроения и смятения Александра II находим и в записках Рейтерна: "После берлинского свидания Государь остался два месяца за границею и вероятно не знал, что здесь делается. Когда же он возвратился, то общее возбуждение дошло уже до крайних размеров, и остановить его было уже весьма трудно. Государь оставался здесь еще около месяца и несколько раз мне повторял о своем намерении кончить дело без войны, - но все его речи показывали внутреннюю борьбу и душевное страдание"⁷⁹ .

Именно в таком состоянии внутренней неуравновешенности после "первой победы Черняева над турками", отмеченной в памятной книжке Александра II 22 июня, и в ожидании новых побед император, находясь на лагерных сборах в Красном Селе, 27 июля 1876 г. разрешил офицерам отправиться на Балканы в помощь славянам. Военный министр "был немало удивлен" таким экспромтом самодержца. Воинственные сторонники "славянского движения" восприняли решение императора с восторгом. "Этим решением, - вспоминал граф С. Д. Шереметев, - по мнению многих, справедливым, предрешалась война... Известие это сообщалось окружающим цесаревича с торжеством, как признак неизбежности войны". А Милютин констатировал, что "во всем этом деле сам Государь действовал двойственно и отчасти сам способствовал распространению убеждения, что правительство поощряет это движение"⁸⁰ .

В то же время Потапов продолжал держать императора в напряжении. 28 июня Александр II записал в памятной книжке: "Док<лад> Потапов<а> сил<ьное> возбуж<дение> за славян". Своевременно не встретившее серьезных преград со стороны правительства "славянское движение", набирая силу, оказывало впечатление и давление на власть. Это очень точно подметил сторонний наблюдатель - итальянский посол граф К. Нигра (в прошлом секретарь графа К. Кавура), который летом 1876 г. говорил Д. А. Милютину: "Общее настроение умов в России, народное движение, замеченное повсеместно, может рано или поздно увлечь самое правительство, которое не в силах будет удержать свой нейтралитет наперекор народному инстинктивному движению"⁸¹ .

Александр II отменил разрешение офицерам ехать на Балканы, данное им 27 июля, уже спустя две недели. Тем не менее перелом в настроении императора стал очевиден. Он утратил прежнюю уверенность в мирном исходе конфликта, в возможность во что бы то ни стало избежать войны с Турцией. В этом смятении, неуверенности и колебаниях, однако не отказавшись еще совсем от своей миролюбивой стратегии, в мрачном настроении Александр II отправился в Ливадию. События на Балканах складывались неблагоприятно, а двойственное отношение и косвенная сопричастность как самого царя, так и его сына к добровольческому движению не позволяли Александру II оставить на верную смерть тех самых офицеров, которых он недавно отпустил воевать за славян. Но спасти их могло только прямое вмешательство России. После долгой внутренней борьбы Александр II, по свидетельству Милютина, в начале сентября решил объявить войну Турции. Причем, решение это оказалось совершенно неожиданным для военного министра. Отказавшись под влиянием Милютина от немедленного исполнения своей во-

⁷⁸ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 58.

⁷⁹ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 183. Записка "Обстоятельства, приведшие к Восточной войне", датированная октябрем 1877 г.

⁸⁰ См.: Мамонов А. В. Указ. соч., с. 70 - 71.

⁸¹ Там же, с. 62, 66.

стр. 153

ли, император признал необходимость готовить план будущей кампании и искать для нее финансовые средства⁸² .

С конца августа 1876 г. в Ливадии начались совещания по восточному вопросу (Горчаков, Милютин, министр императорского двора и друг детства Александра II Адлерберг, к которым присоединится Игнатьев). Затем по телеграфу были вызваны в Ливадию наследник великий князь Александр Александрович, а к октябрю "стратег военного министерства" Обручев и Рейтерн. "Общая атмосфера в Ливадии была крайне воинственна", - констатировал впоследствии Рейтерн⁸³ .

Записка Обручева содержала первый план войны против Турции. "Цель войны" - "вырвать из власти турок... Болгарию", а далее быть готовыми "к еще более энергичной мере" - "к удару на самый Константинополь". Обручева не пугали возможные осложнения с Великобританией, вплоть до столкновения с ней. Напротив, взяв Константинополь и придав ему статус международного города, Россия, по мнению автора записки, достигнет всеобщего умиротворения: "Европа не только не будет против нас, но будет даже рада, что нескончаемый, всех пугающий восточный вопрос наконец решен"⁸⁴ . Помимо стратегических целей, Обручев излагал конкретный план действий, сроки мобилизации, операционный план движения армии и т.д.

Записка Рейтерна, написанная по заданию Александра II, была подана ему 3 октября. Отвечая на вопрос императора - "какие представляются средства для ведения войны", Рейтерн без колебаний утверждал, что если война с Турцией вызовет столкновение с Великобританией или с какой-либо европейской державой, то "это повело бы не только к расстройству, но смею выразиться, к погрому наших финансовых и экономических интересов". Что касается конечных результатов возможной войны с Турцией без согласования с европейскими державами, оценка Рейтерна глубоко пессимистична. "По моему убеждению, изолированное действие не может вести ни к скорому, ни к хорошему исходу: занятие Болгарии нисколько вопроса не решает". Итог записки: "К военным действиям мы можем приступить не иначе, как имея формально обеспеченное содействие одной из держав"⁸⁵ .

По прочтении этой записки, Александр II собрал 4 октября совещание, на котором, кроме наследника, присутствовали: Горчаков, Адлерберг, Милютин, Рейтерн, Игнатьев. Полной информацией об обеих записках владел только император. "С самого начала государь напал на Рейтерна за его записку... Государь возвратил ему записку, сказав, что он вызвал его не для того, чтобы узнать его мнение, следует ли начать войну или нет, а чтобы изыскать средства к покрытию тех издержек, которые вызовет война", - зафиксировал Милютин в дневнике. Результатом совещания было решение приступить к мобилизации (частичной) приблизительно 1 ноября. Военное министерство сразу же начало "приготовления к войне", к "мобилизации войск, назначенных для охранения Черноморского побережья и для наступательных действий в Турцию, Европейскую и Азиатскую"⁸⁶ .

Однако, готовясь к войне, Милютин и тем более Александр II еще не теряли надежды на мирный исход, полагая, что мобилизация и сосредоточение четырех корпусов в Бессарабии заставят Порту подчиниться требованиям России. Иначе воспринял ситуацию Рейтерн. Он оценил положение и позицию Александра II как "происшедший переворот" под влиянием "ливадийской атмосферы", а решения совещания как "роковые"⁸⁷ . Вернувшись из Ливадии в Петербург и посетив Н. К. Гирса, М. Х. Рейтерн сказал ему, как передает А. А. Половцов: "A l'exeption d'Adlerberg ils sont tous fous la-bas"⁸⁸ . Роковы-

⁸² Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 77.

⁸³ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 158.

⁸⁴ Газенкампф М. Мой дневник, 1877 - 1878. СПб., 1908. Приложение N 1. Записка Н. Н. Обручева от 1 октября 1876 г., с. 1 - 5.

⁸⁵ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 161, 167.

⁸⁶ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 93 - 96.

⁸⁷ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 186.

⁸⁸ за исключением Адлерберга, они там все сошли с ума (франц.). - Дневник государственного секретаря А. А. Половцова, т. 2. М., 1966, с. 187.

стр. 154

ми министр финансов считал две меры: 1) решение о мобилизации и готовность перейти границу; 2) решение о московской речи Александра II (принятое в Ливадии после совещания), потому что "оно связало Государя как бы вопросом чести"⁸⁹ . Примечательно, что эти решения, как и все пребывание в Ливадии, сопровождались мрачным настроением Александра II.

29 октября 1876 г., уже находясь в Москве, Александр II произнес свою, ставшую широко известной, речь в Кремле, где собрались тысячи представителей различных сословий. "Желаю весьма, - провозгласил монарх, - чтобы мы могли прийти к общему соглашению. Если же оно не состоится.., то я имею твердое намерение действовать самостоятельно и уверен, что в таком случае вся Россия отзовется на мой призыв, когда я сочту нужным и честь России того потребует"⁹⁰ . Царское слово, слово помазанника Божьего, восторженно встреченное, было публично произнесено. Путь назад был отрезан. После долгих колебаний, под натиском сторонников войны, под влиянием общественного мнения, охваченного идеей освободительной миссии России, вопреки своему устойчивому неприятию панславизма, Александр II встал на путь войны. 1 ноября 1876 г. состоялось высочайшее повеление о частичной мобилизации армии.

Параллельно с подготовкой к войне продолжались дипломатические усилия воздействовать на Турцию с целью проведения благоприятных для христианского населения реформ, теплились еще надежды на результативность созванной в Константинополе европейской конференции, а Александр II стал возвращаться к прежней уверенности в миролюбивом исходе восточного кризиса. Более того, Рейтерн подчеркивал, что "отрезвление после ливадского упоения" началось в нем сразу же в Москве: "Государь с своим тонким тактом не мог не заметить, что атмосфера Москвы, несмотря на то, что она центр славянофильской агитации, не та, в которой он находился в Ливадии". С окончанием сербской войны, перемирием, вырванным у Порты угрозами России, "увлечение публики быстро падало", и в "трезвой петербургской среде Государь все более и более приходил в прежнее свое мирное расположение". Рейтерн пишет, что в разговорах с ним Александр II в это время "выражал неоднократно свое желание кончить дело миром", а в декабре он публично заявил депутатам от купечества, что "он надеется, что войны не будет"⁹¹ .

Аналогичное мнение высказывает и Валуев. 17 ноября он записал в дневнике: "Вчера был в Царском (Селе. - Л. З. ) для доклада... Государь говорил о восточных делах с горячностью и в совершенно антиславянском направлении... Он возвратился к своему личному настроению - доиюльскому "⁹² .

Однако после демарша Турции (фактического срыва результатов конференции), когда политическая ситуация крайне обострилась и Милютин жестко, уже без всяких колебаний, признал абсолютную для России неизбежность войны, позиция Александра II вновь изменилась, хотя еще в январе (уже после провала Константинопольской конференции) император казался Милютину "склонным к уступкам, к мирной развязке"⁹³ .

8 февраля 1877 г. Александр II собрал совещание, на котором присутствовали: наследник престола, его брат великий князь Владимир Александрович, великий князь Константин Николаевич, министры - Горчаков, Милютин, Рейтерн, Тимашев, Валуев, а также Игнатьев. По желанию Александра II Милютин прочел записку "Наше политическое положение в настоящее время", составленную Обручевым. Записка эта известна, в литературе не раз цитировалась, но ее содержание и вместе с тем влияние Милютина на ход дела заслуживают самого пристального внимания⁹⁴ .

⁸⁹ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 186 - 187.

⁹⁰ Татищев С. С. Указ. соч., т. 2, с. 336.

⁹¹ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 187.

⁹² Дневник П. А. Валуева, т. 2, с. 396 - 397.

⁹³ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 133 - 134.

⁹⁴ Газенкампф М. Указ. соч. Приложение N 2, с. 1 - 6. См. также автограф, в котором есть авторские подчеркивания. - ОР РГБ, ф. 169, карт. 38, ед. хр. 41, л. 1 - 7.

стр. 155

Записка начиналась миролюбиво, с признания пагубности войны и ее последствий для России: "Даже при благоприятных обстоятельствах Россия может оказаться вполне уединенной; при неблагоприятных же - она может вдруг подвергнуться ударам громадной европейской коалиции. Таким образом, как внутреннее наше положение, так внешняя наша обстановка одинаково указывают, что нам не только нельзя желать войны, а напротив следует всемерно стараться ее избегать". Эти мысли звучат удивительно в унисон с запиской Рейтерна, отвергнутой в Ливадии. Казалось, Милютин безоговорочно признает доводы министра финансов, и некоторые историки, подпадая под обаяние его пера, доверчиво заканчивали на этом анализ программно-стратегической для Военного министерства записки. Ту же ошибку готовы были совершить и некоторые участники совещания, как, например, Горчаков, который "вполголоса выражал, что сам готов подписать все слышанное", но тут же был хладнокровно и резко прерван военным министром: "Не спешите, заключение мое будет совсем не в вашем смысле"⁹⁵ .

Действительно, подлинная стратегия Военного ведомства раскрывается дальше. Пафос этой второй части записки воинственней, нацеленный на решительность действий, на продолжение и развитие традиционной имперской политики, т.е. укрепление исключительных прав России на Балканах. Результаты деятельности недавней Константинопольской конференции, руководимой Великобританией, расцениваются как "фактическое бессилие применения коллективного европейского права" в решении восточного вопроса. "Другие государства могут колебаться и медлить в приискании решений для турецких недоразумений. Нам же колебаться нельзя, мы связаны и перед Россией, и перед христианами, и перед всей Европою словами Государя Императора, мы выставили на границе мобилизованную, сильную армию, которая в глазах всего мира подняла меч на защиту нашей чести. Отступиться от слов Государя Императора значило бы то же, что отступиться от русской истории, поколебать уверенность русского народа в самом себе и в руководящий им принцип... Распустить приготовившуюся к бою армию без почетного, вполне удовлетворяющего мира, значило бы испортить армию... Подобный роспуск армии без всяких достигнутых результатов почти соответствовал бы второй проигранной Крымской кампании", - категорически утверждал Милютин.

Тяжелая словесная артиллерия пущена в ход. Одним ударом достигался двойной эффект: безошибочное, точно и тонко рассчитанное воздействие на Александра II, для которого понятия воинской чести, незыблемости слова помазанника Божия, были святы; одновременно те же понятия выбили почву у оппозиции, которая апеллировала к логике, здравому смыслу, прагматизму. Упоминание о Крымской кампании - еще один сильно действующий аргумент, если учесть умонастроение Александра II и опасения оппозиции. Получалось, что угроза крымского поражения существовала не столько в случае войны, сколько при отказе от нее. Центральная идея записки выражена определенно и немногословно: "Напрасно скрывать от себя, что восточный вопрос, в том виде как он стоит, преимущественно русский и что формула общей европейской за него ответственности мало к нам приложима".

В разгоряченной атмосфере кануна войны были забыты предостережения посла в Вене Е. П. Новикова А. Г. Жомини в августе 1875 г.: "Самое неотложное сейчас - это не допустить, чтобы данный вопрос (восточный. - Л. З. ) в глазах Европы бессознательно превратился в русский вопрос"⁹⁶ . Эта оценка восточного вопроса, полностью поддержанная тогда Александром II, в обстановке февральских заседаний 1877 г. оказалась преданной забвению.

В записке Милютина выдвигались конкретные требования к Турции, выполнение которых позволило бы "добиться почетного мира" без объявления войны. В трех пунктах речь шла об административном устройстве христианских областей, о безопасности христианского населения, об условиях замирения с Сербией и Черногорией; в четвертом -

⁹⁵ Дневник Д. А. Милютина. 1876 - 1877, с. 139.

⁹⁶ Цит. по: Косик В. И. Константин Леонтьев. М., 1997, с. 138 - 139.

стр. 156

об "особом международном акте", который служил бы торжественным обязательством Турции перед Европой в ненарушимости реформ. "Если же ультиматум будет отвергнут... мы в тот же день должны перейти границу и искать мира и восстановления нашего достоинства путем войны". Следует отметить, что в этой записке, в отличие от представленной Обручевым 1 октября 1876 г. в Ливадии, речь не идет о занятии Константинополя вообще, тем более ценой войны с Великобританией, нет и упоминания о Проливах, хотя подтверждается готовность продолжать традиционную политику прежних царствований в восточном вопросе.

Записка Рейтерна, представленная Александру II 11 февраля и зачитанная в совещании 12 февраля, опровергает именно главные, стратегические установки Милютина - Обручева. "Первый пушечный выстрел на Дунае превратит вопрос о возможности улучшения положения христиан в вопрос о ликвидации Турецкой империи... Я убежден, - с непоколебимой уверенностью заявляет Рейтерн, - что война с Турцией не страшная сама по себе, если взять в соображение только наши военные силы и турецкие, не может быть окончена легко и скоро потому, что она затрагивает жизненные интересы некоторых держав, возбуждаемые ею вопросы так сложны, что в наше время едва ли могут быть удовлетворительно разрешены: поэтому война будет серьезная и продолжительная и повлечет за собой, даже в случае полного успеха, целый ряд затруднений по устройству и разделу турецких провинций". Обращаясь к экономическим, финансовым и внутриполитическим последствиям войны, Рейтерн с той же уверенностью заявляет: "Я глубоко убежден, что война остановит правильное развитие гражданских и экономических начинаний, составляющих славу царствования Его Величества; она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющего приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен"⁹⁷ .

Совещание не приняло формально никакого решения, император продолжал колебаться. Если в феврале он поддержал военного министра, требовавшего "почетного мира", хотя бы ценою войны, то в марте он (как, впрочем, и Милютин) согласился на подготовленный Шуваловым Лондонский протокол, в неопределенных и необязательных выражениях рекомендовавший Турции провести "реформы" и начать переговоры о разоружении. В начале марта Александр II сказал С. А. Грейгу: "Ты знаешь, что на днях войска будут распущены, что мне удалось отвратить войну, которой я никогда не желал"⁹⁸ . Однако отказ Порты принять Лондонский протокол делал войну неизбежной даже в глазах самых миролюбивых сановников. 12 апреля 1877 г. Александр II подписал Манифест об объявлении войны Турции.

Мобилизация прошла организованно и оправдала действенность нового Устава о воинской повинности. Однако новая организация армии, принятая секретным совещанием 1873 г., еще не была осуществлена, перевооружение не было закончено. Введение всесословной воинской повинности, создание обученного людского запаса не могли дать результатов, так как ни один возраст, призванный на военную службу по новому закону, не выслужил к 1877 г. своего срока⁹⁹ . Помимо незавершенности преобразований, вскрылись и другие причины многих трудностей, неудач, больших человеческих жертв. В войну особенно наглядно проявились бездарность и некомпетентность главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и его окружения. Трудности добавляло и постоянное вмешательство Александра II, горевшего желанием "принять участие в бою", как с горечью отмечал это Милютин, обреченный на безучастное присутствие при монархе¹⁰⁰ .

⁹⁷ Рейтерн М. Х. Биографический очерк, с. 177 - 180.

⁹⁸ Мамонов А. В. Указ. соч., с. 71.

⁹⁹ Зайончковский П. А. Военные реформы 1860 - 1870-х годов в России. М., 1952, с. 338.

¹⁰⁰ См.: Бушнелл Дж. Д. Милютин и Балканская война: испытание военной реформы. - Великие реформы в России. 1856 - 1874. Под ред. Л. Г. Захаровой. Дж. Бушнелла и Б. Эклофа. М., 1992, с. 239 - 259.

стр. 157

На 60-м году жизни Александр II выехал из Петербурга к армии вскоре после объявления войны, 21 мая, и покинул ее только 3 декабря 1877 г., после падения Плевны, предрешившего исход войны. Он считал своим долгом находиться со своей армией, хотя бы вблизи военных действий. Он говорил, покидая столицу: "Я еду братом милосердия". Он терпеливо переносил трудности военного быта, плохие дороги, сохраняя строгий режим дня, вставая в семь-восемь часов утра, даже если накануне приходилось лечь глубокой ночью. Он обходил палаты раненых, иногда заходил в операционную, утешал отчаявшихся, награждал отличившихся, всех подбадривал, глаза его часто увлажнялись слезами. Вдали от дома, он, как и прежде, продолжал ежедневно писать своей Кате - княжне Екатерине Михайловне, и не только о повседневных буднях походной жизни, но и о военных действиях, о победах и поражениях, даже о снабжении армии вооружением. Он интересовался жизнью своих малолетних детей, откликался в письмах на их забавы и шалости. Душевная связь с этой второй семьей стала нерасторжимой. Однако когда Екатерина Михайловна собралась ехать к нему, Александр категорически и резко запретил ей осуществить это безрассудное намерение.

Победа оказалась не легкой и не скорой; русская армия, приблизившись к Константинополю, не пыталась занять город. Несомненно, военные успехи повысили престиж державы и оттеснили мучительную для россиян память о крымском поражении. В судьбах народов южнославянского мира война сыграла огромную освободительную роль, облегчив положение одних или освободив другие от турецкого ига. Однако европейские державы урезали результаты победы России в войне, пересмотрев условия Сан-Стефанского мира (19 февраля 1878 г.) на Берлинском конгрессе (июнь - июль 1878 г.), доказав еще раз (после Крымской войны), что восточный вопрос перестал быть "русским". "Берлинский трактат, - писал Горчаков Александру II, - есть самая черная страница в моей служебной карьере". Император пометил: "И в моей также"¹⁰¹ . Согласно решениям Берлинского конгресса, территория созданной в результате войны единой политически автономной Болгарии (признанной Сан-Стефанским миром), была расчленена и значительно урезана: южная ее часть под названием Восточная Румелия, получила только административную автономию. Признав независимость Сербии, Черногории и Румынии, конгресс внес изменения в их новые границы, определенные Сан-Стефанским миром. Территориальные изменения усилили влияние Австро-Венгрии в этом регионе. Еще больше этому способствовала австрийская оккупация Боснии и Герцеговины. России была возвращена южная Бессарабия. В Малой Азии и на Кавказе она получила Каре, Ардаган, Батум. Конгресс подтвердил постановления Парижского трактата 1856 г. и Лондонской конференции 1871 г. о режиме Проливов. Великобритания, договорившись с султаном, заняла Кипр и таким образом могла контролировать азиатские владения Турции и ей ничего не мешало занять вход в Дарданеллы¹⁰² .

Берлинский конгресс обнаружил отсутствие у России надежного союзника в Европе и новую расстановку сил на международной арене. Стали очевидны общность позиций Великобритании и Австро-Венгрии по ряду вопросов, вместе с тем и сближение Австро-Венгрии с Германией, которое закрепилось заключением двойственного военно-политического союза в 1879 г. Когда в конце Берлинского конгресса Горчаков писал Александру II: "Общее впечатление, вынесенное мною от конгресса то, что дальнейший расчет на Союз трех императоров есть иллюзия", император на полях пометил: "Это также мое мнение"¹⁰³ . Однако вопреки этому своему впечатлению и твердому убеждению канцлера Александр II в 1879 г. склонился к решению начать переговоры с Бисмарком. Это объяснялось и боязнью изоляции России, и силой традиционной ориентации на Пруссию - Германию, и династическими связями. В июне 1881 г., уже после

¹⁰¹ Русская старина, 1883, октябрь, с. 179.

¹⁰² Подробнее см.: Виноградов В. Н. Южные славяне: от статуса турецкой райи к возвращению государственности. - Славяноведение, 2004, N 5, с. 3 - 13.

¹⁰³ Цит. по: Хевролина В. М. Указ. соч., с. 217.

стр. 158

смерти Александра II, Союз трех императоров был возобновлен. Но положение России в нем было иным, чем в 1873 г. Тогда России принадлежала главная роль в тройственном союзе: Германия еще боялась Франции, Австрия испытывала страх перед возможной коалицией и нуждалась в России. Теперь главенствующую роль играл Бисмарк. Сложившаяся после Второй Восточной войны группировка держав в Европе была для России менее благоприятна, чем в начале 70-х годов. Еще более сложной оказалась внутриполитическая ситуация в стране.

Победа на Балканах стоила России больших людских и финансовых потерь, напряжения всех экономических ресурсов, а решения Берлинского конгресса вызвали недовольство подавляющего большинства русского общества. Европейская дипломатия развеяла мечты панславистов о Константинополе, принятие Тырновской конституции для Болгарии болезненно воспринималось и консерваторами, и либералами, не получившими удовлетворения своих конституционных требований. Активизировалось и революционное народничество. Трудности послевоенного времени укрепляли веру в возможность дезорганизации власти путем террора. Террор стал основным средством борьбы, а главной мишенью ее - сам император. Одно за другим следовали покушения на Александра II: совершенное А. К. Соловьевым 2 апреля 1879 г., взрыв царского поезда осенью того же года, взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., стоивший многих человеческих жизней. Два последних покушения были осуществлены уже после вынесения смертного приговора Александру II Исполнительным комитетом "Народной воли" в августе 1879 г.

Напряженной и тревожной в эти последние годы стала и его личная жизнь. Интимная связь, покрытая до войны завесой таинственности, сделалась для окружающих очевидной, вызывая осуждение в императорской семье и среди большинства сановников, о чем счел нужным сообщить своему правительству немецкий посол Г. Л. фон Швейниц¹⁰⁴ . Под одной крышей в Зимнем дворце жили и больная, увядающая императрица Мария Александровна, и молодая, полная энергии и жизнелюбия Екатерина Михайловна Долгорукая, без которой император уже не мог провести ни дня, с которой была создана новая семья с тремя детьми (две дочери - Ольга и Екатерина, сын Георгий, второй мальчик умер). Императрица скончалась в конце мая 1880 г., и Александр II, едва прошло 40 дней после ее смерти, 18 июля вступил в морганатический брак с княжной Долгорукой. Князь В. Барятинский, брат мужа младшей дочери Александра II - княгини Екатерины Александровны Юрьевской, в воспоминаниях пишет, что в день заключения этого брака Александр II сказал: "Четырнадцать лет я ожидал этого дня, я боюсь моего счастья! Только бы Бог не лишил меня его слишком рано"¹⁰⁵ . В тот же день он издал указ Правительствующему Сенату, в котором, объявляя о свершившемся, предписывал дать Екатерине Михайловне титул и фамилию светлейшей княгини Юрьевской (по имени Юрия Долгорукого, к которому восходил ее род), так же как и трем их детям, и присвоить им права законных детей. Александр позаботился и о материальном обеспечении своей семьи, мысль о недолговечности своего счастья, видимо, действительно тревожила его. В декабре 1880 г. он перевел на имя светлейшей княгини Юрьевской около 3,3 млн. руб. из своего капитала, составлявшего более 14,6 млн. руб.¹⁰⁶

Увлеченный и поглощенный переменами своей личной жизни, Александр II оставался самодержавным монархом. Каковы были его решения, его выбор направления государственной политики, его заботы о державе в последний год жизни? Именно 1880 год ярко высвечивает личность Александра II как самодержца и человека.

¹⁰⁴ Denkschriften des Botschafters von Schweinitz, Bd. 2. Berlin, 1927, S. 94 - 96.

¹⁰⁵ Князь Барятинский В. Любовь и престол. Роман императора. - Новое русское слово, 25.XII.1976.

¹⁰⁶ Российский государственный исторический архив, ф. 1614, оп. 1, д. 105, л. 1, 12об.

стр. 159

ОБРАТНО К ВЕЛИКИМ РЕФОРМАМ И ТРАГИЧЕСКИЙ КОНЕЦ ЦАРЯ-ОСВОБОДИТЕЛЯ

После Берлинского конгресса не вдруг и не сразу, но, очевидно, уже с осени 1879 г. Александр II стал склоняться к тому направлению во внутренних делах, которого он придерживался в первые 10 лет своего царствования. Характерна в этом отношении его беседа с харьковским генерал-губернатором М. Т. Лорис-Меликовым 18 ноября 1879 г., когда Александр II проезжал из Ливадии в Петербург через Харьков. Выслушав доклад Лорис-Меликова об умиротворении края, "достигнутом не путем устрашения, а обращения к благомыслящим частям общества с приглашением помочь правительству в его борьбе с крамолой", Александр II благодарил генерал-губернатора, одобрил все его меры и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"¹⁰⁷ . Став председателем Верховной распорядительной комиссии, Лорис-Меликов по указу от 12 февраля 1880 г. получил право ежедневного доклада у Александра II и таким образом имел возможность реализовать собственное видение "общего направления" внутренней политики, которое заключалось в продолжении и развитии Великих реформ. Усиление полиции рассматривалось как средство борьбы с террором, с "нигилизмом", но цель политики виделась в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. "Десятки раз" и письменно, и "на словах" Лорис-Меликов доказывал Александру II, что "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие". Во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. Лорис-Меликов писал: "Великие реформы царствования вашего величества представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою".

Насколько это понимание, это видение задач, эта политическая стратегия Лорис-Меликова была близка Александру II? Об этом говорит сам Александр II в беседе с Лори-сом осенью 1880 г.: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев... Ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более". Ценное признание, смыкающее конец 50-х и конец 70-х годов, придающее и самому Александру II, и его царствованию цельность, логическую завершенность. Имя Ростовцева ассоциируется с деятелями Великих реформ, среди которых бесспорным лидером, признанным и самим Ростовцевым, был Н. А. Милютин.

Своей программой Лорис-Меликов предусматривал продолжение и осуществление этой задачи. Для улучшения положения крестьян он добился отмены соляного налога (ноябрь 1880 г.), получил согласие Александра на понижение выкупных платежей; поставил вопрос о преобразовании податной и паспортной систем, о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля". Под "дополнением" крестьянской реформы имелось в виду "устройство льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и "правильная организация переселений". III отделение упразднялось, создавался департамент полиции в системе МВД. Планировалась и реформа губернского управления, пересмотр и развитие Земского и Городского положений, организации системы народного просвещения. Большая роль в этой цепи преобразований отводилась прессе. Намечались изменения и в управлении окраинами, так как "связь частей России еще очень слаба". О направлении этих изменений можно судить по словам Лорис-Меликова, сказанным позже уже Александру III: "Под знаменем Москвы вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи... и всем найдется равное место". Параллельно с программой, с августа 1880 г., когда Лорис-Меликов стал министром внутренних дел, намечался и план механизма разработки реформ: ревизии сенаторов в различные губернии; создание двух Подготовительных комиссий (финансовой и административной) из чиновников и представителей общества по приглашению прави-

¹⁰⁷ См.: Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов. К характеристике взглядов и государственной деятельности. - Отечественная история, 2001, N 5, с. 36. Далее материал о политике Лорис-Меликова и отношении к ней Александра II приводится по этой статье, с. 32 - 50.

стр. 160

тельства - наподобие Редакционных комиссий 1859 - 1860 гг. Но Лорис-Меликов шел несколько дальше этого опыта 20-летней давности, заложившего основы Великих реформ. В докладе 28 января 1881 г. он говорил о созыве Общей комиссии, которой предоставлялось право корректировать проекты Подготовительных комиссий. В ее состав входили помимо чиновников и экспертов также и выборные от земств и городов. Председателем Общей комиссии намечался наследник престола, а его помощниками - Д. А. Милютин и М. Т. Лорис-Меликов.

Программа Лорис-Меликова, которая в литературе обычно именуется "Конституцией" (хотя и в кавычках), полностью поддержанная Александром II, в действительности имела в виду не конституционное ограничение самодержавия, а возвращение ему инициативной роли в продолжении и завершении Великих реформ. В отдаленной перспективе это могло приблизить конституцию, но не более того. Об этом сам Лорис-Меликов говорил в 1880 г.: "Я знаю, что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на долю сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву".

Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, сказал своим старшим сыновьям (Александру и Владимиру): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции"¹⁰⁸ . Исследователь, всесторонне изучивший эту историю и деятельность Лорис-Меликова после войны, с полным основанием заключает: "Та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков"¹⁰⁹ .

1 марта 1881 г. оборвалась не только жизнь царя-освободителя, но навсегда оказались уничтоженными его планы и надежды о продолжении и развитии Великих реформ - главного дела его царствования. Сыновьям и внукам предстояло увидеть будущее России иным, чем оно представлялось Александру П, его ближайшему советнику и деятелям Великих реформ; увидеть иным и ее внутреннее развитие и ее место в мире.

¹⁰⁸ Дневник Д. А. Милютина. 1881 - 1882. М., 1950, с. 62 - 63. Об этом, спустя два месяца, рассказывал великий князь Владимир Александрович Д. А. Милютину.

¹⁰⁹ Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов, с. 45.

Permanent link to this publication: