Досье

Светлана Алексиевич

Родилась в Минске.

1972 - окончила факультет журналистики Минского университета

Автор книг:

1985 - "У войны не женское лицо", "Последние свидетели"

1991 - "Цинковые мальчики" (после выхода книги против автора возбуждено судебное дело)

1994 - "Зачарованные смертью"

1996 - удостоена премии имени Курта Тухольского, учрежденной шведским ПЕН-клубом. Премия вручается писателю, подвергшемуся преследованию на родине

1997 - в журнале "Дружба народов" (<1) опубликована книга "Чернобыльская молитва. Хроника будущего"

- Название вашей новой книги достаточно красноречиво - "Чернобыльская молитва", и тем не менее, о чем она?

- Вообще-то после книг "У войны не женское лицо", "Цинковые мальчики" мне казалось, что уже нет сил. Такие книги тяжелы по самому материалу. Нужно расспросить сотни человек.

Беларусь сейчас - это не земля, это гигантская дьявольская лаборатория. Ведь ни в России, ни во всем мире никто не знает, что Белоруссия пострадала от Чернобыля так же, как во время второй мировой войны. Тогда у нас было сожжено фашистами 685 деревень. После Чернобыля было выселено 489. Двадцать три процента территории - это зараженная земля, непригодная к пахоте, жить на ней нельзя, и не только в 30-километровой зоне. Но ведь там живут два миллиона человек, из них 500 тысяч детей. Для такой маленькой страны, как Белоруссия, это буквально национальная трагедия. Я могу сказать, что белоруссы - первые люди, с которыми произошло то, что пока еще для всех тайна.

Чернобыль - это тайна, уходящая в следующее тысячелетие. Нам ее еще только предстоит разгадать. Мы исследовали само событие, и возникла иллюзия, что Чернобыль уже позади. Мы знаем, что было в ту ночь на станции, кто какую кнопку нажал, что было перед этим. Знаем цифры: сколько сбросили тонн песка, свинца, знаем, что надо было сбрасывать, чего не надо. Но это меня интересовало меньше всего. Меня интересовал мир Чернобыля. Я пыталась выяснить, что происходит с человеком, что он переживал и переживает. Чернобыль - это новая история чувств. Это мир после технологий. Опять топор и лопата, опять лучина. Опять люди сами пекут хлеб. Вы оказываетесь в другом времени...

Брошенные деревни постепенно закапывают. Когда вы проезжаете мимо, то видите плакаты: "Коммунизм - цель всего человечества". А рядом - покинутые дома, разграбленные, убогие, вы там пустой банки не найдете, братские могилы, памятники... Как после нашествия воинственных племен.

Это одно ощущение. А другое... У меня в книге есть рассказ Люси Игнатенко, жены пожарного, одного из тех 28 человек, которые умерли первыми... Ей было 24 года, она хотела быть рядом с мужем. А возле него нельзя было сидеть, он был уже не любимый человек, а "радиоактивный объект". Врачи говорили, что его нельзя обнимать, нельзя целовать. Она видела, как он мучается. К нему боялись подойти медсестры, обслуживали только солдаты... Ведь медсестер, санитарок нельзя заставить, а солдат можно заставить делать все: лезть в реактор, сидеть возле этих людей... А из него уже внутренности выходили, все разлагалось. Она обвязывала руку бинтом и выгребала из него все это. Она ведь не врач и не знала, как помочь. Все делала тайком, пробиралась к нему ночью, договаривалась с медсестрами, кому-то платила... Она была беременна, но скрывала это от врачей - жен туда вообще не допускали, только матерям разрешалось ухаживать. Потом родила мертвого ребенка... Это столкновение нашей жизни с совершенно новой реальностью, которую мы еще просто не осознали. Оно и заставило меня написать книгу.

- Подзаголовок книги "Хроника будущего" - это прогноз или предупреждение?

- Чернобыль пытаются поставить в ряд других катастроф, что, по-моему, ошибочно. Для меня Чернобыль - это некая граница между двумя мирами. После него прежнего мира нет, нет прежней формы мышления. Другое дело, что мы этого опять не заметили. К этой новой реальности не приспособлены ни наше зрение, ни слух, ни словарь. Нам, чтобы в мире ориентироваться, нужно пощупать, потрогать, увидеть: вот лежит мертвый, вот - раненый. А здесь все иначе. У радиации нет ни цвета, ни запаха. Люди умирают, сходят с ума, увеличивается не только количество детских заболеваний, но и детских самоубийств. И никто не может поставить диагноз.

Говорят, мы накапливаем банк данных. Вот почему к нам едут со всего мира - уникальная лаборатория. Искусственным путем такого не создашь. Один западный ученый на мой вопрос, почему он приехал сюда, ведь это небезопасно, ответил: "Мы готовимся к будущему".

Действительно, ничего подобного не было. По количеству выброшенных радионуклеидов Чернобыль превышает Хиросиму и Нагасаки в 300-350 раз. Говорят, что на зараженные земли можно будет вернуться через 40 тысяч или даже через миллиард лет. Какое-то библейское время! И что будет потом? Мое глубокое убеждение: Чернобыль - "хроника будущего", проблема следующего тысячелетия и вызов ему.

- Вы считаете, что Чернобыль - это Апокалипсис в масштабах Белоруссии, который предстоит испытать всему человечеству?

- Думаю, что это технологическая версия светопреставления - человек замахнулся на все живое. У нас в Белоруссии около трехсот биомогильников. То есть всего могильников, где захоронены дома, машины, продукты, деревни, - пятьсот, а в трехстах из них - погибшие и застреленные животные: коровы, телята, собаки, кошки. Я была на одном из таких биомогильников на границе Белоруссии и Украины. Огромные бетонные контейнеры, такие Дахау для животных... Люди уходили, а потом шли солдаты или специальные команды охотников. Они расстреливали животных целыми стадами или делали специальные загоны, где животные умирали, а потом их закапывали бульдозером. Там возникает ощущение абсолютно мертвой земли. В этом смысле Чернобыль - своего рода репетиция или образец тупикового развития цивилизации. Впрочем, не думаю, что массовое сознание способно это сегодня воспринять.

- Вы считаете себя писателем? Документалистом? Журналистом?

- Жанр, которым я занимаюсь, находится на стыке литературы и документалистики. Я работаю с документом, но по законам искусства. В "Чернобыльской молитве" каждый рассказ - отдельная новелла, литературное произведение. Но в нем реальные люди, реальные чувства, реальное время. Впрочем, жанровое определение мне не слишком интересно. Меня больше занимает, как поймать время, уловить чувство. Воспоминания - хрупкая вещь, капризная. Уловить реальность, выхватить ее из хаоса очень сложно. Мои книги о второй мировой войне "У войны не женское лицо", "Последний свидетель", об афганской войне "Цинковые мальчики", о самоубийцах "Зачарованные смертью", и вот теперь - "Чернобыльская молитва" - это как бы энциклопедия людей: поколение, жившее до меня, мое поколение, те, кому предстоит жить после меня.

Следующая книга, которую я хочу написать, - "Русская любовь". О том, как мы любили. Мужчины и женщины рассказывают каждый свою историю. Меня волнует, как мы жили, как мы убивали, во что верили, наши ценности, предрассудки, то есть все, что есть человек. Человек во времени, или, как говорила Ахматова, "голый человек на голой земле".

- Но у вас существует некая потребность "оформить", преобразить документ?

- Да, конечно. Для каждой книги я записываю минимум человек триста. Если просто перенести на бумагу сотни метров пленки, никто читать не будет. Все лишнее убираешь. Это все равно что из куска дерева делать скульптуру. Мне рассказывают, а я из восьмидесяти страниц оставляю пять или полстранички, иногда после дня работы остается одна фраза. Когда я писала книгу "У войны не женское лицо", целый день просидела с одной женщиной, уже устала и собралась уходить, и вдруг она говорит: "Я такая маленькая пошла на войну, что за войну даже подросла". Или еще одно признание: "Вы знаете, после войны я лет тридцать не могла ходить в мясные магазины, не могла видеть разрезанное мясо, особенно куриное - оно белое, похоже на человеческое". Вот это уже литература. А все остальное - риторика, "советская женщина вместе с советским мужчиной, ответила врагу"... Я занимаюсь искусством, которое "валяется" на улице, которое есть в каждом человеке, в каждой человеческой жизни. Но в одной жизни его пять страниц, а в другой - одно предложение.

- А почему вы будто намеренно обращаетесь в своих книгах к предельно "болевым точкам", которые тяжело брать на себя?

- Если спросить человека, который всю жизнь сидел в тюрьме: "А почему ты только о тюрьме и пишешь?" - что он ответит? Пишет, потому что он ничего, кроме тюрьмы, не видел... Видимо, так устроено мое зрение, таков мой путь... Я из семьи сельских учителей. Мой отец был учителем, мой дед был учителем. Была - теперь уже наверняка нет - книжным человеком. Может быть, я травмирована загадкой, что же такое человек, почему так расходятся мои представления о нем с тем, что я вижу в реальности. Мне часто задают вопрос, почему меня интересует смерть. Но ведь зло и смерть - центральные темы всего искусства. Такой же вопрос можно задать и врачу. Предмет его профессионального интереса тоже прежде всего смерть.

- Или преодоление смерти.

- Да, конечно. Хотя в конце ХХ века - после ГУЛАГа, Освенцима, Чернобыля - все меньше оснований обольщаться человеческой природой. Я стараюсь показать, сколько человека в человеке. И для меня важно, когда человеческое побеждает все остальное - биологическое, животное, звериное. Экстремальные ситуации лучше всего это обнаруживают.

- В античной поэтике применительно к трагедии существовало такое понятие, как катарсис, очищение. Работая над этими книгами, вы чувствовали возможность очищения?

- Когда я писала "Чернобыльскую молитву", этот вопрос был для меня принципиален. Все наше искусство - история страдания. У нас культ страдания, восхищение им. Страдание - это и наше убежище, и обретенный смысл жизни, и ее оправдание... Но когда вы через десять лет приезжаете в чернобыльскую деревню, в которой нельзя жить, и видите, что тракторист опять пашет эту землю, кабина - открытая (герметичных кабин за десять лет так и не сделали), а на нем нет респиратора или хотя бы марлевой маски, вы задаетесь вопросом: каков смысл этих страданий, если опять происходит то же самое? Если после Афганистана этих "цинковых" мальчиков посылают в Чечню, кидают в мясорубку, оставляют валяться там, и чеченцы вилами сгребают то, что от них осталось, какова же цена страдания? Я перестаю верить, что страдание очищает. В споре Солженицына и Шаламова мне уже ближе мысль Шаламова: лагерь не возвышает, лагерный опыт нужен только в лагере, и он одинаково развращает и палача, и жертву. Я начинаю думать, что страдание - это то испытание ненормальностью, которое и отличает нас от других людей. Поэтому наша литература и интересна всему миру, поэтому и к нам такой интерес. А мы за страдание платим не очищением, а в некотором смысле перестаем ощущать разницу между нормальным и ненормальным.

- У вас не возникает мысли о непобедимости хаоса, бесплодности борьбы с абсурдом действительности?

- Больше всего меня пугает наваливающаяся усталость, когда опускаются руки и, кажется, не вырваться из хаоса бессмыслицы. Как от этого защититься? Вы заметили, что нас все меньше привлекает внешняя жизнь? Мы больше говорим о доме, пытаемся защитить хотя бы свою территорию. Но мне нравится жизнь, мне нравится человек, при всем разочаровании, при том, что я теперь о нем знаю теперь. У меня еще есть желание поискать смысл.

- А во время работы над этой книгой вы открыли что-нибудь в человеке, удивил он вас чем-нибудь?

- Да. Я даже подумала, что, может быть, апокалиптические настроения еще преждевременны. Больше всего меня удивило, насколько человек бесконечен, бесконечен в чувствовании своем. Мою книгу кольцуют два рассказа, два крика любви. Рассказы о том, как умирают чернобыльцы: как умирали в начале и как умирают сейчас. Они страшно умирают. Человек или остается один (врачи боятся к нему подходить), или - что очень редко, к сожалению, - с ним рядом есть любимый человек. Каково тому, кто ухаживает за умирающим. Кажется, он подошел к границе ужаса, больше уже не выдержит. Нет, он идет дальше. Вот это - самое сильное ощущение.

Permanent link to this publication: