(От времени короля Александра до власти маршала Тито)

Обычно, когда произносишь или пишешь слово "быт", он ассоциируется с серыми буднями, плохой кухней, ссорами и сплетнями, с прозябанием и скукой. Слава Богу, сейчас такое одностороннее понимание быта, столь "любовно" описываемое нашими "буревестниками", кажется, прошло. И как говорится, для одних жизнь - драгоценный дар Бога, для других - страшная штука. Все это было в эмиграции, где проблема выбора вставала во весь рост перед русскими, выброшенными революцией на славянские берега.

Итак, судя по архивным документам, в начале 1920-х годов в Королевстве сербов, хорватов и словенцев насчитывалось примерно 300 колоний русских беженцев. Больше всего русских было размещено в Сербии - около 200 колоний, из них свыше половины в Банате и Бачке [1. Д. 95. Л. 11 - 12]. Затем шли Хорватия, Босния и Герцеговина, Словения, Черногория, Македония. Количество населения в колониях варьировалось от почти 10 тыс. в Белграде до пяти семейств в г. Сень. Общее число беженцев к середине 20-х годов XX в. не превышало 35 тыс. человек [1. Д. 82. Л. 28 об.]. Управление русскими колониями было сосредоточено в Государственной комиссии по русским беженцам, созданной в Белграде в 1920 г. по предложению председателя Народной скупщины Л. Йовановича, ставшего ее первым руководителем. Каждая из колоний имела свою историю и свои особые черты.

Русская колония в Битоли - примерно в несколько сот человек - стала оформляться еще в конце 1916 г., когда был осуществлен прорыв на Солунском фронте и некоторые из воинов решили остаться - на время или навсегда - в этом городе. С развертыванием и углублением драматических событий в России, число невозвращенцев только увеличивалось.

И если в первом "нашествии" участвовали исключительно военные, то во втором, после Октябрьской революции, и гражданские, даже с семействами, с детьми, с вещами, которые можно было унести. Русские концентрировались в Скопье и Битоли, но они жили и в Штипе, Велесе и других городах, где организовывали колонии, открывали школы, строили церкви, учреждали различные

Косик Виктор Иванович - д-р ист. наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН.

Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ. Грант N 05 - 01 - 01283а.

стр. 32

культурные общества, праздновали славные даты своей истории [2. С. 47^9] и заключали браки. С 1916 г. по 1941 г. было заключено 67 смешанных браков в Битоли [2. С. 67]. В основном из-за недостатка невест женились на македонках. Было два типа местных жен русских. Первые во всем следовали мужу и принимали его стиль жизни. Так, Ставрула Котев (ич), вышедшая замуж за Василия Кирея, в совершенстве овладела русским и своих пятерых детей воспитала в "русском духе". Другие любой ценой стремились мужа "помакедонить". Они так и не научились русскому языку, не интересовались прошлым и родными своего мужа [2. С. 60 - 61].

Интересно отметить, что русский язык стал закрепляться в обиходном разговоре македонцев. Жители Битоли сохранили в своем языке такие часто употреблявшиеся выражения, как "хорошо", "здравствуйте", "пожалуйста", "дурак". Особенно излюбленным стало последнее слово. В свою очередь в языке русских появлялись македонские слова. Кто-то как следствие говорил на "миксе". Изучение в школах русского языка также способствовало его популяризации [2. С. 93].

И несколько слов о хоре. Как и всякое массовое искусство оно помогало забыться и хористам, и слушателям. Так, в Битоли многие горожане, редко ходившие в церковь, не пропускали теперь богослужения в русском храме. Церковный хор выступал на многих концертах и мероприятиях. Многие русские, особенно женщины, которые не могли быть все приняты в него, свое свободное время посвящали пению в городских хорах. О большой любви русских к хоровому пению в Битоли сложилась пословица "Два македонца - партия, два русских - хор" [2. С. 95 - 96].

В отличие от Македонии русские (около сотни к концу 1920-х годов) в родо-племенной Черногории в подавляющем большинстве состояли на государственной службе. В стране орлов не было больших городов, в Цетинье жило в начале 1920-х годов около шести тыс. человек, в Подгорице - около восьми тыс. жителей. Не было сети железных дорог и промышленности.

Наши соотечественники работали в основном в просвещении (до 30%), в строительных управлениях путей сообщения (от 30% до 60%), где занимались изыскательской работой, проектировкой дорог, мостов. Несколько человек были врачами, инженерами, опыт и знания которых высоко ценились. Так, черногорское племя Кучи, владелец большого лесного массива, избрало инженера Ермолаева почетным членом своего племени в благодарность за таксацию леса. Многие русские состояли в пограничной службе, в жандармерии. Досуг в Черногории не отличался разнообразием: хождение в гости, водка для мужчин, чай для женщин. Правда, составлялись небольшие русские хоры, да оркестры [3. 22 VI1923]. Из русских, живших в Черногории, большой известностью пользовался профессор Новороссийского университета, хирург Н. В. Новиков [3. 17 V 1921].

Удивительно, но не было ни русской бедноты, ни одного разносчика газет, ни чернорабочего, ни мелочного торговца. Все - врачи, педагоги, инженеры. В представлении жителей Цетинье русский остался барином. Он - "господин", а не "братушка", как это было в других местах [3. 0211929].

Но тем не менее отношения с вольнолюбивыми черногорцами складывались по-разному. Когда на строительстве шоссе Кральево-Рашка русский прораб А. А. Киселенко уволил 5 - 7 черногорцев, то в отместку они штурмовали дом, где жил обидчик и другие русские. Только после того как один черногорец был убит, а другой ранен - осада была снята до следующего утра. Новому нападе-

стр. 33

нию родственников пострадавших помешали проезжавшие жандармы. Итог: убивший черногорца был задержан, а Киселенко бежал, опасаясь мести [3. 2 II 1926]. Об аресте черногорцев, инициировавших нападение, ничего не известно.

Свои сложности были на берегах волшебно-чарующей Адриатики. Русские из Которской колонии (численность около 70-ти человек) могли заработать 450 - 600 динаров в месяц. Жизнь была тяжела, учитывая, что хлеб стоил 8 динаров, а мясо - 15 динаров. Рабочие места не отличались разнообразием: кирпичный завод в местечке Картали, арсенал в Тивате. Недоедание и сырые углы для проживания вели к туберкулезу. Море не спасало. Оставалась вера. На звон русских колоколов, вывезенных из России генералом Г., русские собирались на молитву в храм Св. Николая Чудотворца [3. 3 VIII1923].

Гораздо хуже было пожилым людям, жизнь которых целиком зависела от человеческого милосердия, прежде всего от Общества Красного Креста. Именно туда пошло прошение из колонии Липик в Хорватии от 31 декабря 1923 г.: "Колония Липик, состоя почти исключительно из старых и больных людей, не имеющих средств даже к достаточному питанию, находится в крайне тяжелом материальном положении и члены колонии не могут приобрести необходимое белье и теплые вещи, нужда в которых очень остра, особенно при наступивших холодах" [4. Ф. 7524. Оп. 1. Д. 3. Л. 175]. Надо думать, что соответствующая помощь в присылке для семи человек рубах, кальсон и прочего была оказана.

Но и трудоспособным людям было трудно найти работу. В Кральевице (Хорватское Поморье, Которская обл., Бакарский уезд), где было около полусотни беженцев, уже через два месяца после прибытия (январь 1921 г.) на общем собрании был поднят вопрос о переселении в другое место, так как колонисты несмотря на все свои старания не могли найти работы, даже грузчиками или на сезонных полевых работах. В итоге, к июлю в Кральевице осталось 3 - 4 человека и то лишь на время, до окончания купального сезона, дающего им некоторый заработок [4. Ф. 7503. Оп. 1. Д. 1. Л. 37, 91].

Лучше было в богатом Дубровнике, в котором к апрелю 1921 г. проживало примерно 700 русских. Власти предоставили бесплатно помещения для общежития и "Русского дома", где отпускалось более 150 обедов по пять динаров. Русские имели свою "лавочку", в которой по низким ценам могли закупать продукты. Дети посещали школу, работавшую по программе четырехклассной гимназии. Имелся отличный хор. Колония располагала и определенными средствами, вырученными от устройства благотворительных вечеров и концертов [3. 24 IV 1921]. Кстати, именно концерты артистических русских были долгое время хорошим источником дохода для колоний, задыхавшихся от нехватки средств.

Быт скрашивал театр. В зарисовке "Русские в Далмации" А. Барсов писал: "... В Далмации работают два русских театра - опера в Дубровнике и театр миниатюр типа Летучей мыши (Sismis) в Сплите. Далматинцы были очарованы художественностью постановки и красотой исполнения русскими артистами опер "Евгений Онегин", "Травиата", "Риголетто"... Местная пресса была полна хвалебных рецензий". Автор отмечал Архипову - колоратурное сопрано в роли Виолетты, Морозову - контральто, Баранова - баритон, Милич - сопрано, Батистич - тенор, хорват. Постановщик опер - Аксанский. Директор Sismis В. Г. Курагин. Критика отмечала художественность декораций и плакатов (художник Дикой), костюмов, пения, танцев. "Народ, - писала сплитское "Nova doba", - давший миру такое искусство, никогда не погибнет и будет величайшим народом в мире" [3. 14 VIII1921].

стр. 34

Теперь о Бачском крае, где осело множество русских. "Забавна" история с "новыми крестьянами" из г. Титель, куда около сотни беженцев прибыли 6 января 1921 г. Руководствуясь благородным стремлением зарабатывать на жизнь крестьянским трудом, быть ближе к земле, некоторые русские решили организовать сельскую артель. Земля в трех километрах от города была бесплатно выделена сербами [4. Ф. 5940. Оп. 1. Д. 5. Л. 1]. Однако в июле последовал уход из артели единственного крестьянина, не желавшего "терять и дальше свой труд даром". Привыкания к земле не получилось. Огороды артели зарастали сорняками [4. Ф. 5040. Оп. 1. Д. 5. Л. 3]. Попытка сельхозартели получить новую ссуду теперь уже на овцеводство была неудачной, ввиду отсутствия в артели кого-либо хоть сколько-нибудь знакомого с этим делом и неплатежами по старой ссуде [4. Ф. 5940. Оп. 1. Д. 5. Л. 3 об.]. Итак, "новых крестьян" из городских не получилось, а мужика, который бы их кормил, не было. В этих условиях русские были вынуждены искать "счастья" в иных местах, перебиваться случайными заработками, смирять себя на несоответствовавших их бывшему положению и квалификации работах.

Своя жизнь - небогатая, но не в нужде - была в Любляне. К концу 1925 г. в столице Словении жило около 300 русских, решивших обосноваться в католической среде. Атмосфера здесь была другой, нежели в каком-нибудь глухом, затерянном местечке Королевства. Здесь все дышало Европой, что позволяло некоторым русским ученым и артистам найти применение своим талантам. В опере пели Петр Холодков, Александр Балабан. Были русские и в хоре, и в балете. В университете работали девять русских профессоров, в их числе А. Д. Билимович, А. В. Маклецов. Много было и студентов из бывших русских воинов. К марту 1923 г. в университете обучались 167 студентов и 18 студенток, т.е. именно они представляли большинство русского населения в Любляне. Однако их быт желал лучшего: мест в двух общежитиях - одно было устроено в замке на горе, другое в бараках около вокзала - не хватало. Худо было и с питанием: ели они в столовой земского союза один раз день, т. е. хронически недоедали. Некоторую помощь им оказывали словенский дамский комитет, наместник [3. 22 XII 1921; 311922; 10III1923].

Большинству взрослых, трудившихся в учреждениях, на фабриках, заводах, стройках, зарабатывавших "в поте лица" на хлеб насущный, было сложнее. Переучиваться ходовым специальностям было поздно: после 35 лет процесс усвоения нового труден. Оставалась старая привычка терпеть и жить никуда не торопясь: умеренность и аккуратность в буднях и праздниках. Правда, случалось и "чудо". Генерал-лейтенант Владимир Борисович Мустафин, прозябавший с семьей в с. Максинья близ Любляны, получил наследство - 9 млн. швейцарских франков от родственника, еще до революции уехавшего в Женеву и переведшего туда все капиталы [3. 20 V 1927].

Для тех, кто любил щи и кашу, действовали две русские столовые. Однако своих церкви и священника не было: ходили в устроенный при казармах сербский храм, в котором пел русский хор [3. 5 XI 1925]. Будни "разбавляли" праздниками, причем не совсем обычными: 17 февраля 1924 г. русская колония в Любляне отмечала столетие Ивана Сергеевича Аксакова. В университете выступали: проф. М. Н. Ясинский - о славянофильской школе, генерал-лейтенант В. А. Мустафин - о жизни и творчестве великого певца панславизма, проф. Н. Ф. Преображенский, по-словенски, о значении Аксакова в истории славянского самосознания. Словенский проф. Приятель свой доклад посвятил роли

стр. 35

знаменитого московита в деле учреждения славянской Матицы в Любляне, поддерживавшего ее, посещавшего Любляну во время своих поездок по славянским землям [3. 1III1924].

Об отношении словенцев к русским лучше всего свидетельствует сооруженный по инициативе и на пожертвования, собранные редактором "Словенского народа" Ристо Пустослемшеком, памятник в горах Триглава на могилах двух русских солдат, расстрелянных австрийцами во время войны за попытку перейти через итальянскую границу и вернуться на родину. На сложенном из обыкновенных камней, скрепленных цементом, памятном знаке была надпись "Русским жертвам, здесь расстрелянным, словенские туристы. 1923 год" [3. 30 VIII1923].

Теперь о хорватских русских. Одним из ярчайших свидетельств эмигрантской жизни в католической Хорватии является "исповедь" Марии Чаплинской, которая вспоминала: "Весной пароходом "Владимир" прибыли в Боку Которску. Месяц карантина в море близ Боки. Потом поплыли дальше и высадились в Кральевице... Цвели фиалки. Поселились в тесных комнатках. В лесу собирали грибы, которых было много. Хозяйские дети играли со мной, и мы качались на качелях. Если мы вовремя платили за квартиру, тогда я могла качаться, но если мы запаздывали с платой, то моя очередь никогда не наступала. Пришло лето. Открылся купальный сезон. В ресторане отец играл на виолончели, а мои братья продавали мороженое, которое мы сами делали. Мальчики стали официантами. Севе было 10 лет, Юре 11, а мне 6. ...Поздней осенью мы поездом поехали в Загреб. Разместились в западном предместье города. Пришла зима. В комнате не было печки. Мама готовила на примусе. Кроме кровати, стола и двух стульев в комнате не было другой мебели. Туалет был во дворе. Отец поступил в военный оркестр. Уже второе Рождество у нас не было ни праздничной елки, ни подарков от Деда Мороза. В комнате было холодно, и мы мерзли ... Примерно два года мы прожили в бараке. Мама ежедневно меня встречала после школы. А других девочек ждали кавалеры. Плакалась маме: вот видишь, все девочки имеют мальчиков, а на меня никто не взглянет. Учиться было тяжело, было много заданий. Барак подлежал сносу, и мы переселились в новое жилище... у богатой сербки. У нее был одноэтажный дом, глядевший на улицу, имевший ряд комнат с выходом во двор. Жильцами были в основном русские эмигранты... Когда я завершила Торговую академию, переселились в другую квартиру... в центр... Поселились у профессора Рузского, который преподавал на техническом факультете... Его мама была графиня, которая после смерти своей младшей дочери Марины уехала к старшей дочери в Париж. Жена профессора Рузского преподавала пение в Русской гимназии... Появились новые знакомые. Мария Георгиевна Кириллова. Была худенькой, небольшого роста, доброй и приветливой женщиной. Рассказывала нам как во время войны отрезала красным головы... Поступила на экономический факультет... На танцы ходила вместе с отцом в Офицерское собрание. Там познакомилась со своим будущим мужем... Примерно еще год мы оставались у профессора. После его жена решила открыть садик для русских детей. Жилище нашли в западной части города... Отец был отправлен в Сербию, в Вршац. Остались сами. Должна была пойти работать. Бросила факультет... Мама открыла столовую, куда приходили студенты обедать. Жить было нелегко. Жорж разносил иностранные газеты по домам и продолжал учебу...". В годы войны: "...В Загребе начались аресты. Хватали и русских эмигрантов. Начали с артистов. Арестована жена поэта Барановича. Была балериной. Беременна. Целую ночь их держали в небольшом помещении,

стр. 36

где нельзя было и сесть. И как итог родила мертвого ребенка. На рассвете их выпустили. После этого от немцев последовало приказание, чтобы не трогать русских. Было это тяжелое время. Нужно было часами выстаивать в очереди за кусок конины. У меня замерзали ноги. Хлеб был из кукурузы, твердый как камень..." [5. S. 89, 91 - 92, 94].

Отношение к русским было стандартным: от искренней доброжелательности и готовности помочь до явной неприязни к пришельцам.

Лауреат многих международных наград фотограф Жорж Скригин вспоминал, что когда еще он, играя в футбол в составе команды русской гимназии против франьевачкой гимназии, забил гол, то к нему подскочил игрок и сказал следующее: ".... тебе, материна руска, пришел сюда жрать хорватский хлеб" [6. С. 330].

Оставляя в стороне эмоции, предоставлю слово русским студентам Загребской педагогической школы, писавшим главноуправляющему Российского Красного Креста в хорватской столице: "...В октябре 1921 года, оставив наши колонии, мы собрались в Загребской педагогической школе, воодушевленные желанием, основательно изучив сербский язык, историю и литературу, а также местную постановку педагогического дела, выйти на самостоятельную материальную дорогу и на путь интеллектуального труда, соответствующего нашей школьной квалификации в России. Мысль о том, что таким путем мы отчасти уменьшим бедствующую беженскую массу, нуждающуюся в постоянной помощи то Державной Комиссии, то Российского Общества Красного Креста, а также и та мысль, что мы не будем сидеть сложа руки и ожидать возможности благополучного возвращения на Родину, а будем беспрестанно готовиться к той огромной работе, которую, несомненно, потребует от нас Освобожденная Россия, эти мысли были не на последнем месте в нашем решении. Державная Комиссия отчасти пошла нам навстречу и вместо 240 динар беженских назначила нам по 300 динар ежемесячно до окончания школы. Условия жизни и учения здесь невероятно трудны, и несомненно, что 300 динар в Загребе, это в два раза меньше, чем 240 динар в провинциальной колонии. Кроме того, покинув свои колонии, мы лишились с октября прошлого года той периодической помощи Российского Общества Красного Креста, которую получали раньше. 6 месяцев мы отчаянно боролись с нуждой, игнорируя постоянные недоедания, ежедневно делая громадные концы (вследствие дороговизны квартир в городе) по 10 - 20 километров в школу, пешком и почти без обуви, а в школе, полуголодные, кроме 4 - 5 часов вечерних, мы должны вести практические занятия по утрам. Нам осталось еще 3 месяца, но мы не знаем, выдержим ли мы этот срок. Цены на продукты и на предметы первой необходимости увеличились со времени нашего приезда в Загреб в 2 - 3 раза. Державная Комиссия в денежной помощи нам отказала. И если прежде мы недоедали, то теперь настоящим образом голодаем, будучи в то же время полураздетыми и почти босыми. Но не говоря уже об одежде и обуви, у некоторых из нас нет совершенно никакого белья, а у других по единственной смене, старой и расползающейся. Если при таких условиях каким-нибудь чудом без дальнейшей поддержки нам и удалось бы окончить школу, то и тогда перед нами стал бы неразрешимый вопрос: как мы явимся преподавать в училище босые и раздетые? Некоторые из нас пытались зарабатывать продажей газет, но тогда они не успевали в школе (где очень серьезная постановка и большие к нам требования) и принуждены или отказаться от заработка, или оставить школу. Почти на конце благополучного завершения с таким энту-

стр. 37

зиазмом предпринятого нами дела, мы сейчас - обессиленные, разбитые, готовые в погоне за куском хлеба вот-вот расползтись по улицам Загреба с газетами под мышками или с сапожными щетками в руках. И нам не у кого просить помощи, кроме Российского Общества Красного Креста... Помогите! Оденьте, обуйте нас, снимите этим с наших плеч большую часть гнетущих нас нужды и заботы и тем дайте нам возможность через 3 месяца ни у кого больше не просить помощи, а наоборот, - в некоторой степени и другим своим соотечественникам помогать... 30 марта н/ст. 1922 г. Загреб. Королевская Учительская школа Медуличева, 33. Вячеслав Владимирович Баратынский, Иван Евдокимович Железнов, Федор Михайлович Ковалев, Евлампия Николаевна Захарова, Александр Львович Капытовский, Григорий Максимович Богословский [4. Ф. 7524. Оп. 1. Д. 3. Л. 334 - 335].

Непростая материальная ситуация была характерна для подавляющего большинства русского студенчества, учившегося в Университете, Высшей технической школе, Коммерческом институте, Политехническом институте, Педагогической школе, консерватории. Тяжело было с одеждой, бельем [4. Ф. 7524. Оп. 1. Д. 3. Л. 157]. Только в 1923 г. помощи просили от Российского Красного Креста более двухсот человек [4. Ф. 7524. Оп. 1. Д. 3. Л. 433]. Действенную поддержку оказывал и Английский Красный Крест [4. Ф. 7524. Оп. 1. Д. 3. Л. 5].

Тем не менее русские студенты, бывшие солдаты и офицеры армии П. Н. Врангеля, не унывали. Студенты, "щеголявшие" в своей видавшей виды форме, получили прозвище "кузнечики". Именно они в начале 1920-х годов составляли 50 - 70% студенчества Загребского университета. Профессора не могли вначале поверить, что недавние военные, забывшие за годы боев книгу, смогут "слушать лекции на малопонятном языке и сдать потом зачеты". Однако практика экзаменов показала обратное [7].

Жили они в здании бывшей венгерской военной тюрьмы, в Кунищаке, на окраине Загреба. Несодранные решетки на окнах не мешали веселиться. В статье "Солдатский университет" (Новое Русское Слово. Нью-Йорк. 6 - 8 сентября 1967 г.) В. Лавров писал: "В подвалах казармы появился деревянный прекрасно сделанный пол, стены красились и расписывались фресками, возникла маленькая сцена с прекрасным занавесом, откуда-то появилось пианино; создался уютный студенческий клуб с двумя залами; в одной была постоянная столовая, в другой устраивались вечера-балы.. .на сцене выступали певицы и певцы, куплетисты и рассказчики, декламаторы и пианисты" [7].

И после окончания своих вузов русские студенты продолжали встречаться. Так, 25 января 1941 гг. на день Св. Татьяны объединение выпускников загребских вузов устроило под председательством университетского профессора И. С. Плотникова традиционный товарищеский вечер [8. С. 375]. Некоторые из них достигли заметных успехов на своем поприще в Хорватии, ставшей вторым домом.

Свои минуты отдыха были и у русских солдат на сербской службе. Так, в 1922 г. на четвертый день Рождества в Загребе в Елачичевых казармах был организован капитаном Макшеевым солдатский спектакль. Актеры из солдат сыграли две пьесы. Одна патриотическая: эпизод из 12-дневной оккупации Белграда австрийцами. Другая - веселая, в стиле чеховских рассказов. Женские роли исполняли также солдаты. Затем было концертное отделение, где выступали профессионалы [3. 1211922]. Хор бывших русских трубачей из дивизии генера-

стр. 38

ла Барбовича можно было услышать в Максимирском кафе Загребского союза офицеров [3. 2 XI1921; 11 XI1921].

Можно было "культурно отдохнуть" и в открывшейся в начале мая 1923 г. в саду Тушканац "Русской кафане" с русской кухней, разнообразными винами и водкой [3. 8 V 1923] или в легендарном ресторане "Москва", владельцем которого был не менее известный Марк Иванович Гарапич. Весьма лестные строки о нем и загребчанах оставил Вадим Шверубович ("О людях, о театре и о себе". М., 1976), повествуя об известных гастролях МХТ в Загребе.

Были свои магазины, где можно было купить селедки, гречки и другой бакалеи, столь милой желудку русского человека. Даже комиссионка была своя: магазин Романа Пушкарского, расположенный на самой торговой улице Загреба - Улица, в доме N 40 [3. 17 VII1924].

Для "образованных" в мае 1928 г. открылся Русский клуб на Петриньской улице: отдельный дом в полтора этажа с двумя верандами, кухня, биллиард, карты, газеты и журналы, рояль, по субботам танцы [3. 26 V 1928]. Свой клуб на Гундуличевой, 33 имели и юристы. У военных - свое Офицерское собрание.

Непериодически проводились вечера, посвященные русской культуре, ее великим представителям. Так, 10 января (29 декабря) 1928 г. состоялось литературно-музыкальное собрание, посвященное творчеству Н. А. Некрасова (50 лет со дня смерти) [8. С. 369].

И тем не менее русские в Хорватии приживались плохо. Возможно, что здесь мешала разница культур, стиля жизни, отношения к Европе.

И конечно, начало всякого быта связано с тем - есть у тебя работа или нет? В Королевстве сербов, хорватов и словенцев работа была для всех: спрос превышал предложение. Но работа работе рознь. Не каждый дворянин мог пойти на рубку леса, на строительство дорог. Фамильная гордость не позволяла соглашаться. А выход? Водка! Деньги откуда? Да лучше стоять и продавать спички и прочую мелочь, нежели офицеру, да еще в летах, идти в подчинение какому-либо сербскому "Журдену". Но, конечно, голод не тетка, и честь смирялась. Надо было кормить себя, а если еще ты и семейный, то нельзя быть особенно разборчивым в поисках работы. Конечно, тяжелее было в провинции. Труднее всего может быть было в Македонии, где чаще всего русские занимались тяжелой физической работой, а отдыхом часто была водка. Пили много, в одиночку и комапаниями, празднуя решение проблемы и топя ее в водке в случае неудачи, смягчая досаду от надоевших будней и отмечая все, что могло бы позволить на "законных" основаниях выпить. К чести русских надо сказать, они не пили в долг и владельцы кафан на них немало заработали [2. С. 116 - 117].

В той же Македонии дворяне, интеллектуалы трудились сезонными рабочими. Некоторые, не видя другого выхода из нищеты, находясь в депрессии, кончали жизнь самоубийством [2. С. 106]. Зинаида Бенсон, жившая в Скопье, в своем прощальном письме писала о причинах своего шага: безработица, бедность, неспособность прижиться в новой среде. Хотя и сами русские побогаче пытались как-то помочь своим соплеменникам. Обычными стали корзины с едой, присылаемые беднякам на Пасху, Новый Год и другие праздники. Формировались общества по оказанию помощи бедным, во главе которых стояли жены и сестры известных в стране личностей. Во главе одного такого фонда, сформированного в 1923 г., стояла княгиня Елена, сестра короля Александра [2. С. 107].

Во многом быт определялся зарплатой. В среднем она составляла 700 - 900 динаров в месяц. Например в Ягодине, в котором была полутысячная коло-

стр. 39

ния, зарабатывали в среднем около тысячи, работая на железной дороге, учителями, в целом где придется [3. 1 XI 1922]. Гусары и уланы Белгородского уланского, Ахтырского и Изюмского гусарских полков, работавшие на "разборке" крепости Петроварадиа, получали 500 - 600 динаров. И тем не менее можно было что-то отложить. Питание обходилось в 9 - 10 динаров: чай утром и вечером, обед - суп и 100 грамм мяса, ужин - каша.

Как жили? Один из ответов: "По живописному ущелью р. Ибра, вдоль шоссе от Кральево на Рашку, расположены части нашей армии, перешедшей на трудовое положение. На всем, 80-верстном протяжении пути кипит работа, строят новый "вариант", выравнивая шоссе, обходя слишком крутые спуски и подъемы. Работу ведет одно из наиболее солидных обществ русских инженеров. Части живут в специально для них выстроенных бараках, по 60 - 80 человек. С внешней стороны бараки мало чем отличаются от обычных рабочих казарм, только развевается при входе национальный флаг. Но внутри картина совершенно неожиданная: вместо обычной грязи и неряшливости рабочих помещений - идеальная чистота, подчеркнутый порядок. Стены украшены портретами вождей, патриотическими лозунгами и картинами. Аккуратно постеленные кровати, чистое белье. Рядом со спальнями обычно столовая... Во всех частях организованы библиотеки, получаются свежие газеты" [9. С. 5].

Все было, кажется неплохо, но мучила тоска по России. Участник строительства одной из железных дорог С. Васильев писал в августе 1921 г.: "С сербами отношения хорошие. Понимаем друг друга хорошо, в языке совершенствуемся. По временам тоска по родине и близким чрезвычайна велика. Хотя здесь мы и хорошо едим и не испытываем многих ужасов и спокойны - тянет туда. Пусть и ужас, и голод, и опять бои. Лучше умереть, да на родине, хотя и надоело уже сражаться... Иногда право думаешь, не покончить ли с собой, но лишь временами... По получении денег почти все страшно пили... вкусивши прелестей жизни рабочего, казаки говорили: "Теперь мы понимаем, почему рабочие бунтуют"" [10. С. 43, 83].

В городской среде, например в Нови-Саде, все было по-другому: и работа интеллигентная, и досуг культурный. Было обычным собирание личных библиотек, "хождение к знакомым запросто, без приглашения". "Оно, - как пишет А. Б. Арсеньев, - давало возможность узнать новости, познакомиться с людьми нужными, схожих взглядов и интересов, а некоторым - отвести душу, поспорить, отведать русские домашние блюда" [11. С. 155]. Свободное время новисадская интеллигенция часто отводила и коллекционированию, "в особенности того, что не было связано с материальными издержками - погашенных почтовых марок, открыток с видами курортов или репродукциями произведений искусства, вырезок из газет (на всевозможную тематику); собирали русские пословицы, записывали анекдоты... обучали соседских детей игре на музыкальных инструментах, рукоделию, иностранным языкам, помогали готовить школьные уроки, пробуждали любовь к природе..." [11. С. 161].

Безусловно, атмосфера жизни в чужой стране определялась и отношением местного населения к русским. Конечно, Королевство встретило, приютило, накормило русских изгнанников. Власти старались как могли, даже одну из улиц в Лесковце назвали в память императора [3. 26 X 1927]. Но, как и везде, часть населения встретила пришельцев как своих соперников в борьбе за рабочие места. Причем у некоторых югославян вызывали зависть, неприязнь, злобу то обстоятельство, что для русских открывались новые места в полиции, в местных орга-

стр. 40

нах управления, в других государственных институциях. В условиях вскоре наступавшего экономического кризиса толерантность к "братушкам" уменьшалась [2. С. 109]. Симпатии к Советской России, где строили "рай" для народа, повторяю, рождали у многих неприязнь к белогвардейцам, выкинутым из своей страны. Неприятельское отношение к русским было обусловлено многими факторами, даже "господской одеждой", манерами, стилем жизни. Оттуда были и пакости, чинимые "вечно голодным пришельцам", "притеснявшими" коренное население.

"Горек хлеб чужбины и тяжелы ступени чужих лестниц". Эти слова Данте врезаны навеки в историю.

У русских отнимали уже полученную ими работу, бойкотировали и пр. Со своей стороны государство также делило беженцев на две категории: тех, кто принял новое подданство, и тех, кто сохранял старое. Соответственно, первые оказывались в привилегированном положении. Вторые были на положении людей второго сорта [2. С. 110 - 111].

Приведу несколько русских свидетельств. Первое из Пожаревца: "... Отношение сербов к нам, русским, сносное, но граничащее с безразличием, особенно со стороны некоторой части интеллигенции. Неприятно бьют по нашим нервам довольно часто задаваемые вопросы: "Скоро ли вы опять в Россию?" или "Отчего вы не едете в Россию? Ведь, там уже жизнь налаживается?"" [9. С. 8]. Второе из Сараева: "...Что касается отношений местных жителей-сербов, то они, конечно, различны. Крестьяне - симпатизируют; интеллигенция - в зависимости от партийности - либо благожелательно, либо равнодушно, либо отрицательно настроена к нам. Так же - и рабочие: чернорабочие в большинстве очень ценят наше приличное с ними обращение и уважают нас за нашу незлобивость и покорность судьбе; специалисты, надзорники и их помощники, на 3/4 с социалистическим душком, завидуя нашей культурности нередко пытаются "поучать" нас за неправильность и непатриотичность политики русской эмиграции. Было два случая, когда надзорник зарвался до того, что уверял, что мы просто изменники России" [9. С. 9].

Однако и у русских многое вызывало недоумение. Так, С. Васильев вспоминал об одном сербе, который взял по 16 динаров с друзей, приглашенных им на обед домой, хотя в ресторане он обошелся бы в 8 - 10 динаров. "Нужно сказать, - писал он далее, - что даже в отношениях членов одной семьи замечалась черта корыстности: во многих семьях мужчины сами ходили на базар, закупали продукты, из соображений боязни, что жены что-то там смогут сэкономить, создать этим путем какой-то свой капитал". "Сербы, - замечал он, - вообще, большие материалисты в противоположность большинству нас, русских, людей беспечных, бесшабашных, "широких натур"" [10. С. 84об. -85об.].

Сами русские не хотели называть себя беженцами или эмигрантами. Так, в Сурдулице они заказали для официальных сношений печать с надписью "Правление колонии русских эвакуантов в Сурдулице" [3. 20 VII1924]. Они просто хотели быть и оставаться русскими.

И здесь немного опять о русских клубах. Так, "Русский клуб", основанный в Суботице в 1927 г., вмещал в себя театр, библиотеку, читальню и столовую. Действовали театральный и шахматный кружки. Вероятно у населения Королевства создавалось впечатление, что все русские сплошь артисты и шахматисты. Спустя пятьдесят с лишним лет, сербы удивлялись, почему я так плохо играю в шахматы, ведь я же русский! На сцене русские тоже чувствовали себя уве-

стр. 41

ренно. Они поставили и сыграли вечных "Трех сестер", неизменное "Горе от ума" и другие пьесы. В планах был классический "Лес". С успехом устраивали в Суботице литературные вечера памяти Чехова, Тургенева, Некрасова, Надсона и других отечественных "учителей" и "утешителей". Для развлечений ставили кабаре. Шли пьесы и на сербском языке, что привлекало сербскую публику. За 1929 г. силами этой самодеятельной труппы (52 человека) было поставлено и организовано свыше 20 спектаклей и вечеров. На Рождество (1930 г.) устроили выставку картин [3. 11 II 1930].

Быт скрашивала и русская литература: книги на русском языке имелись во многих библиотеках страны, например, в Прилепе, Скопье. Читатели могли прочесть на языке оригинала Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Куприна, Бунина, Цветаеву [2. С. 156]. Однако русские все же предпочитали иметь свои библиотеки, которые выполняли роль культурных центров вместе с теми же русскими клубами, студиями, литературно-музыкальными обществами и пр. В Битоли общедоступная Русская библиотека с читальней была открыта в конце 1920-х годов. Здесь организовывались лекции, проводились музыкально-литературные вечера и т. д. В 1936 г. ее фонд насчитывал 2 400 книг [2. С. 157].

Быт - это и семья, забота о детях, их образовании. И конечно, родители стремились, сообразуясь, конечно, со своими материальными возможностями, чтобы дети, особенно девочки, получали и музыкальное образование, тем более, что педагогов было достаточно. Можно назвать Нину Оскаровну Хростицкую, державшей в Земуне свою музыкальную школу, открытую вместе со скрипачем Земунской оперы С. Ф. Давиденко в октябре 1922 г. Среди учениц выделялись Таисия Баукова, Ида Дайчак, Фея Розенкранц, Зора Костич, Ольга Барач [3. 27 I 1924; 17 VI 1926]. В Герцеговине с 1921 г. успешно преподавала музыку сначала только русским детям, а потом и местным Н. И. Тиден, дочь известного профессора И. Я. Фойницкого. Она окончила в 1903 г. Императорскую Санкт-Петербургскую консерваторию по классу фортепиано у профессора А. Н. Есиповой. С 1921 г. [3. 11 VII 1924] в Битольской гимназии преподавала музыку Елизавета Савченко (утверждала, что является потомком Екатерины Великой), а ее супруг - пение. Поставила оперетку на русском языке "Павлик, Павлик, занимайся!", в которой в главной роли дебютировал ставший позднее известным Драги Костовский. Многие песни из нее стали хитами у молодежи [2. С. 63].

Во время Второй мировой войны положение русских в Королевстве резко ухудшилось уже потому, что многие наши соотечественники приветствовали войну Гитлера с Советским Союзом. Вдвойне трудным было положение русских в Македонии, после занятия ее земель болгарами. Как пишет македонский исследователь А. Стерьовский, русские тогда считались "врагами рейха и Болгарии". Их положение было сходно с положением еврейского населения: ограничение в передвижении, отсутствие карточек на пищу и одежду. Им было предоставлено право свободно голодать и замерзать. Интеллигенция спасалась тем, что "кормилась" на сельских работах [2. С. 111]. Правда, был выход - вступление в Русский Охранный Корпус. Группа германских офицеров и представителей болгарских властей обходили дома русских, вербуя туда уговорами или... 10 апреля 1942 г. колония в Скопье отправила в Корпус первую группу из 32 человек среднего возраста. Следующая группа насчитывала 100 человек [2. С. 120 - 121]. Другие шли в партизаны. Среди них был пулеметчик Константин Филиппович Жежель, награжденный орденом за заслуги перед народом [2. С. 122].

стр. 42

После окончания войны в новой Югославии осталось немного русских: большинство уже покинуло страну, в которой к власти пришли коммунисты. Те, кто решил остаться, были "гражданами второго сорта", за исключением "полезных русских". Однако в 1948 г. в связи с фактическим разрывом Москвы с Белградом, последовал очередной "исход" русских. Власти считали их "белогвардейцами" и "сталинистами". У них не было друзей, а только преследователи. Опасались даже разговоров с кем-либо, так как большинство вступавших в контакт были провокаторами. Настало время ухода в себя, в свое семейство. Размышлять вслух стало опасным занятием [2. С. 112 - 113]. Конечно, с течением времени "охота на ведьм" властями была прекращена. Можно было жить, не оглядываясь. Однако ностальгия оставалась. Битольчанин Семен Щербаков под гитару в такие минуты пел русские романсы, особенно "Очи черные". Иван Мельников - широко открывал окна и запускал на всю мощь граммофон с пластинкой "Широка страна моя родная". Иван Ангелин вечерами закрывался в комнате и допоздна слушал "Радио Москвы" [2. С. 114 - 115].

Сейчас в Битоли есть только потомки русских, считающих себя македонцами, усвоивших язык и обычаи, стиль жизни потомственных македонцев, но гордящихся тем, что у них есть русская кровь, и что Россия не чужая для них страна [2. С. 133].

Эти слова можно отнести ко всем русским и их потомкам, рассеянным по городам и весям стремительно меняющихся славянских земель, которым отдали свой труд русские люди, не забывавшие, кто они и откуда.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Архив внешней политики Российской империи.

2. Стерjовски А. Битола. Руската колониjа. Битола. 2003.

3. Новое время. Белград.

4. Государственный архив РФ.

5. Caplinski M. Moj zivot // Knjzevna smotra. 2001. N 119.

6. Скригин Ж. Moje фотографиjе // Руси без Русиjе. Српски Руси. Београд. 1994.

7. Полчанинов Р. Русские студенты, сокола и НТСНП в Хорватии // За свободную Россию. 2005. N 32(61).

8. Качаки J. Руске избеглице у Кральевини СХС / Jугославиjи: Библиографиjа радова 1920 - 1944. Београд. 2003.

9. Вестник правления общества галлиполийцев. Белград. 27 IV 1924.

10. Васильев С. Воспоминания "Добровольчество" // Библиотека-Фонд "Русское Зарубежье". Научный архив. Шифр: А-66.

11. Арсеньев А. У излучины Дуная. Очерк жизни и деятельности русских в Новом Саду. М., 1999.

Постоянный адрес данной публикации: